Семья

Не убивай меня мама


Обложка книги «Не убивай меня мама»

Обстоятельства появления на свет моего ребенка, были для своего времени, вполне обычными. Рассказать о них придется по двум причинам: по причине их обыкновенности и типичности, а также и потому, что обстоятельства эти имеют самое непосредственное отношение к предмету повествования.

Предметом же повествования, является, выражаясь юридически, право на жизнь, иначе говоря, это вполне законное право всякой зародившийся души появиться на свет, и самой решать, рада она этому или нет. Крохотные существа, чуть поменьше мизинца, не имеют возможности бороться за это право. Сидя во тьме материнского трубы, они лишь могут надеяться, изо всех сил на то, что у мамы и папы хватит смелости оставить своему ребенку жизнь.

Первая любовь

Минуя пору вполне безоблачного отрочества, перехожу к годам моей юности, имеющим непосредственное отношение к течению моего рассказа. Вплоть до поступления в институт, я чувствовала себя, как любят выражаться язычники, поцелованной Богом - росла в любящей и дружной семье, хорошо училась в школе, занималась тем, что мне было интересно. Родители охотно шли навстречу моим увлечением. Одно из них – архитектуру, я выбрала своей специальностью, и с первого захода поступила в Московский архитектурный институт.

Началась весёлая, в меру беспечная, в меру трудовая студенческая жизнь, с ее непередаваемым сочетанием молодости и взрослости. Я дружила со всем своим курсом, но особенно с Мишей, и Миша явно отличал меня, что льстило мне безмерно. Миша был старше всех на 2 года, он был хорош собой, остроумен, легок в общении даже с педагогами и победительно обаятельный. Словом, мне не нужно было выбирать героя, пришла пора и я влюбилась.

Самым замечательным в моей любви, как я тогда полагала, была взаимность. Детские комплексы ещё потаенные доживали во мне, и рассчитывать на любовь такого блестящего молодого человека я бы не решилась, если бы он сам не оказывал мне явные и неопровержимые знаки внимания.

Мои институтские друзья часто бывали у нас в доме, где им неизменно оказывался самый радушный приём. Бывал, разумеется, и Миша. Помню отец, всегда ровно и хорошо относившийся к моим сокурсникам, сказал про моего возлюбленного: «Хороший парен, надеюсь не в папочку». Такая фраза, в устах моего сдержанного отца, что-нибудь да значило. Мишин папа был замминистра, неважно какого министерства, это не имеет значения для нашей истории, и мой отец отдалённо, по касательной, имел с ним дело. Больше мой папа тогда ничего не сказал, потому, как не любил сплетен. Вообще конечно, он был приветлив, из чего я заключила, что мой возлюбленный вполне им одобрен.

Первая любовь со свиданиями, расставаниям и трепетом и первыми поцелуями давно написано перьями посильнее моего и пережита всеми без исключения. Замечу только, что у Миши, в отличие от большинства советских юношей тех лет, возможности для ухаживания были пошире и поэкстравагантнее. Он водил меня в рестораны, на генеральные репетиции модных спектаклей в лучшие театры столицы, на закрытые просмотры дома кино. Словом, то была не жизнь, а сказка.

Но больше всего меня потрясла поездка на дачу Мишиных родителей. Огромную пустую дачу, с участком заросшими соснами, с большой библиотекой в кабинете, в котором уютно горел камин. Как романтично было смотреть на живой огонь, пить подогретое вино и слушать Шопена. Миша просто обожал Шопена. Именно там, на даче и случилось как говорится, непоправимое. Сказать, что я испугалась, ужаснулась содеянного, не могу, это было бы неправдой, была некая смесь страха и радости, но совершенно не было ощущения греха.

Дома мне не внушали «береги честь смолоду». Моим чистым и наивным родителям, бесконечно доверявшим своей благоразумной дочери, и в голову не приходило, что ей нужно предостерегать от чего-то такого. Они выросли в другое время. И то, что произошло со мной, находилась вне сферы их жизненного опыта. Когда отчим женился на моей маме, он вначале сделал ей предложение и получил согласие, зарегистрировался, а потом уже они стали жить как муж и жена. Их опыт я бессознательно перенесла на свой. Став с возлюбленным близко не только душевно, но и физически я решила, что нас соединили узы, прочней которых не может быть, потому что не может быть никогда. Естественный девичий стыд покрывала моя безоглядная любовь. Штамп в паспорте, свадьба казались неизбежными после таинства телесного соития, что теперь неразрывно связали нас. Поездки на дачу продолжались, а я с трепетом ждала официального предложения, которое, мнилось мне, должно произойти на глазах моих и Мишиных родителей.

Как мои мама и папа не догадались ни о чём, когда моя тайна была написана, что называется, у меня на лбу? Не знаю. Быть может, они списали всё на мою влюбленность. Возможно, они чрезмерно были заняты братом, ставшим, к тому времени, подростком с вашими фокусами. Так или иначе мое тайное не стала для них явным. Незамеченным прошло для них и то, что меня стало тошнить по утрам и потянуло на соленое и острое. Я же, к тому времени, в определенном смысле, образованная, сразу поняла, что беременна. Это открытие сделало меня несказанно счастливой.

Нежность к человечку, зародившемуся во мне, затопило всё моё существо. Для полноты блаженства не хватало одного - поделиться радостью с отцом ребенка. На первом же свидании сообщая Мише радостную весть, я ждала чего угодно, растерянности, волнения, извинения предложения руки и сердца, но только не того что увидела. Мой возлюбленный буквально спал с лица, он молчал. Но мне не требовалось слов, мысли и эмоции менялись на его лице как кадры в диапозитиве: страх, отвращение, ужас, ненависть. Теперь с уверенностью могу сказать, что в те минуты я взрослела с той же стремительностью, с какой седеют люди пережившие внезапное и огромное горе. В несколько мгновений рухнули воздушные замки, громоздившиеся в моём воображении.

Почему меня не насторожила тайность нашей связи, скрытые поездки на дачу? Как, наконец, не приняла я, наивная дурочка, в расчёт, что мальчики Мишиного круга придерживается сословных предрассудков, и женятся только по принципу слияние банковского капитала с промышленным. Всё это пронеслось в моей голове со скоростью ветра. Я почувствовала себя старой, умудренной и циничной. Это шутка, сказала я, проверка на вшивость. Повернулась и пошла домой, получив в спину: «Ну и стерва же ты».

Свое горе я перемалывала в одиночку. Поделиться с родителями казалась верхом идиотизма и жестокости. Сама заварила сама и расхлебывай, решила я в сердцах. Доверенным лицом я избрала ближайшую подругу, с ней вместе мы перебирали варианты решений. Рассказать родителям - ни за что! Уехать к бабушке на Урал и там родить - бред. Просто уехать куда глаза глядят, устроиться на работу и самой растить ребенка? Не сдюжу. Оставалось одно - самое простое, самое гадкое - аборт, на том и порешили. Последней каплей стал Миша, который с независимым видом подошел ко мне в институте и сказал:

- Вот деньги, здесь много, надеюсь, хватит, врача ищи сама.

- Москва слезам не верит, - процитировала я только, что вышедший фильм, но деньги не взяла. Я смотрела, как он уходит своей спортивный походкой сводившей меня с ума, и ненавидела также сильно как любила. В эти мгновения я до невыносимости отчётливо понимала, что первая любовь уходит от меня навсегда.

Меньше всего тогда я думала о ребенке, который жил во мне, и которого я собиралась убить. Слово «убить» мне просто не приходило в голову. Нужно было избавиться от проблемы, быстро тайно, чтобы всё было шито-крыто. Аборт представлялся мне неприятной точкой, в конце тяжёлой истории.

Входящие оставьте упованье

Визит к гинекологу оставил чувства гадливости и унижения. Усталая пожилая доктор, осмотрев меня, констатировала беременность и безразличным тоном спросила: - Будете сохранять? Я подготовила длинный перечень трудностей, не позволяющих мне оставить ребенка. Но к моему удивлению объяснении не понадобилось. Врач, не отрываясь от каких-то своих записей, сердито и привычно произнесла: - Аборт при первой беременности - большая вероятность бесплодия в дальнейшем. Я молчала. - А потом ходите, ноете, почему забеременеть не могу, - продолжала она, всё также, не поднимая головы. Я вспомнила от кого-то услышанное утверждение, что у гинекологов часто не бывает своих детей и посмотрела на доктора злорадной насмешкой. Впрочем, она моей усмешки не заметила, выписала направление на аборт, и крикнула: - Следующий!

Помню, в тот момент меня больше всего волновала проблема, как всё это сохранить втайне от знакомых и близких, и в первую очередь от родителей. Круг посвящённых, в мои темные делишки, был узок. Кто-то ведь должен был меня прикрывать. Моими поверенными стали три девочки однокурсницы, которые разработали план прикрытия для детей.

Начинались весенние каникулы и мы придумали несуществующую поездку в Ленинград. На глазах ни о чём не подозревавших мамы и папы, я собрала необходимое: халат, ночную сорочку, тапочки и прочее, что может оказаться нужно в любом казенном месте, от гостиницы до больницы. Родители пожелали мне приятно провести время, и я с тяжелым сердцем направилась в районную клинику.

Больница советской поры были одинаковы - атмосфера несчастья, словно пропитавшего невнятно серые стены, коричневые полы, облупившиеся умывальные комнаты и потолки, не знавшие ремонта от самого их сотворения. Длинные коридоры и душные палаты на 20 коек по сей день снятся мне в тягостных и тревожных снах, напоминающих надпись над вратами Дантова ада: «входящие оставьте упованье».

В такую больницу я и пришла. Оставив в гардеробе носильные вещи, пройдя ряд унизительных процедур и опросов, и поспешив за ворчливой санитаркой в палату. Я легла на свободную кровать, стараясь не смотреть по сторонам, от чего-то мне было ужасно стыдно, словно девятнадцать женщин, одновременно посмотревших на меня, в один голос должны были закричать. - «Позор!»

Но никто не закричал, напротив, все промолчали, бегло переглянувшись, вернулись к своим делам. Кто-то читал, кто-то спал, иные тихо разговаривали или громко смеясь рассказывали анекдоты. Две женщины присев на край кровати играли в карты. Оглядевшись, я расположилась на свободной кровати.

- Школьница? - вдруг спросил у меня соседка справа.

- Почему? студентка, - нехотя ответила я.

- Выглядишь, лет на пятнадцать, я думаю, ты блатная.

- Почему блатная? - я чуть не подскочила от обиды.

- Потому что малолеткам аборт делают только по блату, значит студентка, - продолжала размышлять моя соседка. На вид ей было лет сорок – пятьдесят, полная, простая, круглолицая она располагала к себе, несмотря на неуместное, как мне казалось, любопытство.

- Муж бросил, родители не в курсе, - с проницательностью гадалки продолжала она.

- Почему вы так думаете? - наигранно удивилась я.

- А потому мы так думаем, - смеясь, продолжала она, - что фруктов и колбаски нет, когда родные собирают - полную сумку напихивают. Тем временем, почти вся палата прислушивалась к нашему разговору. Женщины со знанием дела принялись обсуждать мою ситуацию.

- Поматросил значит и бросил, все они мужики такие! Сладку ягоду рвали вместе, а горьку, любимая, кушай одна. Да ты не волнуйся, это в первый раз страшно, а потом как на курорт.

- Ладно тебе нашла курорт! Говорят, в прошлом году наркоз кончился, в операционной рев стоял, как на бойне.

- Не пугайте вы девку! Есть наркоз, я своими ушами слышала. Завтра Лёва дежурит, такой анестезиолог, ничего не почувствуешь!

От этих разговоров мне стало сильно не по себе. Чтобы отвлечься, я обратилась к соседке:

- А вы в первый раз?

- Я то?! - она захохотала так, что кровать затряслась.

- И считать то забыла! У меня детей трое, старший в армии, хватит, отрожалась. А муж наломается на работе, придет и под бочок ко мне моститься. Тут она понесла такое, что не только лицо, но, кажется, и всё тело, до самых пальцев ног у меня покраснело. Избавление явилось в лице соседки слева, на вид, почти моя ровесница.

- Пойдем в коридоре погуляем, душно здесь, - предложила она. Девушку эту, точнее женщину, звали Олей, она была из Сочи, год как замужем за человеком старше неё десятью годами.

- Мы так хотели ребеночка! - рассказывала хорошенькая, и с виду очень благополучная Оля, - А у меня последний курс, гос. экзамены, мы с мужем решили предохраняться, я пила противозачаточные и всё равно залетела. Пришла к врачу, а он: «Не за что поручится не могу, ребенок может родиться ненормальным». Мы с мужем так плакали. Он девочку хочет, бантики ей завязывать.

Оля с ее гос. экзаменами и плачущим взрослым мужем, вызывала во мне жгучую зависть. Ее хорошенькое, ухоженное личико, золотое кольцо на безымянном пальце, даже складки красивого аккуратного халатика несли на себе печать уютного семейного счастья. Кем была я рядом с ней? Мною побрезговал мальчик из высокопоставленный семьи. Никому не нужная, всеми забытая, одинокая. Мать – одиночка б-р-р! Я сама себе была противна.

Вечером, когда в палате зажегся свет, и женщины разложили на тумбочках свою снедь, стало как-то по-домашнему уютно. Меня заботливо угощали бутербродами, сырками, яблоками говоря: - Наедайся получше, завтра силы будут нужны. Оля читала книжку «по направлению к Свану» и сосала шоколадку. Соседка справа, сопела, укрывшись одеялом. Женщины вели тихие спокойные беседы о доме, детях, о лете, которое не за горами. Потом пришла нянечка, погасила свет и всё стихло. Я лежала глядя в темноту и думала, завтра.

Если ад существует, то он такой

Наутро, соседки по палате меня учили: - Иди первой, самое трудное ждать, и врачи в начале операции еще бодренькие, добренькие. Я слушала как в тумане. Страх боли и неизвестности, которые хуже боли, лишали способности думать. Честно говоря, мне хотелось одного: оттянуть как можно дальше ужасную неизбежность. Перед операционной стояла очередь. Меня потрясло безрассудное мужество людей, стремившихся поскорее скрыться за страшными дверями, от которых мне хотелось бежать на край света, а там хоть трава не расти.

Женщины, стоявшие в очереди, пытались шутить.

- Не рожает чай, пять минут и готово дело.

Они снимали халатики и заходили туда, где раздавались гулкие, как бы не здешние, голоса врачей, звон инструментов и странное жужжание, казавшиеся особенно жутким. Я отошла подальше от оперблока и прислонилась к стене. Звуки стали затихать… в глазах у меня потемнело, накатила дурнота и ничего не стало.

Очнулась я на полу, смутно увидела склоненные лица.

- Припадочная что ли?

- Да нет, сомлела от страха. Остро запахло нашатырем, меня подняли и повели к палате.

– Куда?! - раздался зычный голос. - Давай в операционную, последнюю кончаем.

В операционной стояло несколько кресел, на одном из которых, раскинув ноги, лежала женщина, врач что-то делал над ней. Я прошла, стараясь не глядеть. - Сюда, сюда! - Позвал меня грубый женский голос.

С трудом взобравшись на свободное кресло, не гнущимися пальцами пыталась завязать бахилы.

- Скорее, время полвторого, - торопила врач со злым красноватым лицом. - Ложись не дергайся, что ай?! Я сказала не дергайся, а то матку проколю! - Страшная, никогда ранее неизведанная боль, пронзила низ живота и стала нарастать, хотя казалось, что больнее быть уже не может. Я закричала, одновременно стыдясь своего крика и не имея сил молча носить страшную боль.

- Не ори! - командовала врач. - Расслабься, расслабься, тебе говорят!

- Я не могу терпеть, дайте наркоз! Врач буквально зашлась от ярости.

- Я тебе дам наркоз, умная какая! Раньше нужно было идти, пока анестезиолог не ушел, а теперь терпи! Я тебя нарочно в живую скоблю, чтобы ты этот аборт навсегда запомнила! У самой молоко на губах не обсохло, а туда же! Ну скоро, скоро, еще кусочек остался от твоего сыночка.

- Почему сыночка? - рыдая спросила я.

- Потому! - отрезала врач и добавила, - Всё свободна! До палаты дойдешь или довести? Эй, давайте каталку! И крикнула вслед: - Чтобы я тебя больше здесь не видела!

В палате моё появление вызвало град восклицаний.

- Бедняга, ты что так орала, от страха? Без наркоза делали? Ну звери!

- Это Семёнова, она самая злая, свою бы дочь так!

- Да нет у неё детей!

- Не знаешь, не говори, у неё сын инвалид детства, роды были трудные, он ногами вперёд шёл.

- Да не у неё это!

- Нет у неё!

Я лежала в своей кровати с холодной грелкой на животе и с облегчением ощущала, как отпускает боль. Но что же она сказала это Семёновна? Сыночек? Почему сыночек?

Меня разбудил голос санитарки.

- Ну что разлеглись, хоть бы в палате прибрали!

- Почему вы так с нами говорите?! - возмутилась Оля, мы всё-таки больные!

- Какие вы больные? - с невыразимым презрением ответила санитарка, - вы абортницы!

Стоило ей выйти, как женщины возмущенно загалдели.

- Видали, абортницы мы! Это что же не больные что ли? Операция и есть операция!

- Презирает нас, видите ли, а кто сейчас абортов не делает? Законом разрешено! И сколько рожать? Каждую беременность что ли? А вырастить их как? Няней и кухарок содержать не можем. Ты работай и детей расти.

- Подадимся мы бабы в матери-героини, у них льготы!

- На всех героинь у государства льгот не наберется. Тут с одним то в ясли настоишься в очереди. А квартира? Вот у меня двушка, мы в ней втроём еле помещаемся, а здоровье откуда? У меня вон двое все зубы сожрали, и вены на ногах как канаты. На меня муж и смотреть не хочет.

- Не хочет смотреть, а ребенка тебе спроворил, все они днём смотреть не хотят, зато ночью!

- Так ночью то на ощупь! Женщины посмеялись, потом затихли, и тут голос подала Оля.

- Вы как хотите, а я чувствую, что убила собственного ребёнка. - Палата вновь всполошилась.

- Ты это брось! Никого мы не убили! Искусственные роды - другое дело, там уже на пятом месяце у ребёночка и ручки, ножки глазки, носик, а на седьмых, восьмых неделях ничего еще нет. Так, головастик, без человеческих признаков. Они на этом сроке, еще ничего не чувствует, потому и разрешен аборт официально, никакое это не убийство.

Я слушала дискуссию в пол-уха. Мысли об убийстве не особенно волновали меня, напротив я испытывала облегчение. Всё самое страшное позади, объясняться с родителями не надо, унизительная участь матери-одиночки меня тоже миновала. Я была свободна. Свободна, вот что самое главное, можно жить дальше, как будто ничего не было. По-настоящему тягостными оставались лишь мысли о Мише. Казалось, его предательство я не переживу никогда. О как страдала моя гордость от того, что он пренебрег мной, не почему-либо, а потому, что я не его круга. Что делает он сейчас? Расслабляется на даче? А если не один? А с какой-нибудь дочерью министра или посла? Обида жгла до слез, до боли в груди. Что такое боль? Думалось мне. Сегодня в операционной я орала, умирала от разрывающий тело боли, и где она это боль? Забылась, прошла, как не было её, а то, что жгёт сейчас, самую душу, вот именно душу, это ничем не залечишь. Хоть плачь, хоть на стену бросайся, а она всё будет болеть, болеть... От мрачных мыслей меня оторвали слова неожиданно, и как мне показалось, неуместно раздавшиеся в палате.

- Нечего бабы себя обманывать, всё они чувствуют.

- То есть как? Почему это? - Наперебой заговорили женщины. Та, которая произнесла несуразицу, лежала в больнице уже около месяца, лечила какое-то мудреное воспаление.

- Я не в упрек вам, - продолжала она. - Тоже аборты делала, от них, кстати говоря, здоровья тоже не очень прибавляется, но дело не в этом. У меня мама верующая и бабка, и дед все были верующие. Сама я не то чтобы очень, иной раз в церковь зайду, свечку поставлю, молитвы и кое-какие знаю. Однако живу как все, и грешу я бабы, без меры. Только точно знаю что грешу. Мне ещё бабка моя говорила, а она от попа знает - У младенчиков, от материнской утробы с первых дней есть душа, а значит всё он чувствует, и страх, и радость и боль и когда его убивают абортом, он тоже всё чувствует. - Несколько секунд в палате висела тяжелая тишина, а потом пошел такой крик, про попов и душу, что разобрать ничего было невозможно. Не знаю, куда бы женщин завел этот диспут, только пришла медсестра делать уколы. Неприятный разговор пресёкся сам с собою.

Около больницы меня встречала подруга, у которой я должна была отлежаться три дня, чтобы вернуться домой, отдохнувшей, посвежевшей и полной впечатлений от поездки в Питер. Подруга ахнула, увидев меня.

- У тебя такой вид, как будто ты из концлагеря вернулась.

- А ты знаешь, какими приходят оттуда? - мрачно спросила я.

- Не знаю, но догадываюсь, очень противно было? Больно, расскажи?

- Потом когда-нибудь, одно могу сказать - если ад существует, то он такой. Меньше всего, в тот момент, мне хотелось делиться подробностями перенесённых мучений.

Делаю выводы

Три дня в доме у моей приятельницы я была предоставлена себе и своим горьким мыслям. Листая альбомы с видами Петербурга и каталоги Русского музея и Эрмитажа, я по большей частью, носилась мыслями к недавно пережитому. Не могу со всей определенностью сказать, что сильнее занимало мое воображение: воспоминания унизительной операции, произведенной надо мной, или муки уязвленной гордости. Я радовалась и одновременно уязвлялась известием о том, что Миша как-то использовав возможности своего отца, перевелся в МГИМО. «Хорошо, что не буду его видеть», думала я, и ужасно, что не смогу ему отомстить. Чем?

Я предавалась мечтам он невозможной и изощренной мести, которая также больно уязвила бы гордость неверного возлюбленного, как он уязвил мою. В бесконечных грезах я видела себя окруженной толпой поклонников, своих родителей, внезапно повысившимися по службе, а Мишиного отца низвергнутого с вершин благополучия. И чем больше я так мечтала, тем больнее было падать в постылую реальность, где всё оставалось как есть. Для чего именно я должна была пройти этим мучением? - Думалось мне. - Почему этот мир устроен так гадко и несправедливо? Разве я виновата в том, что полюбила этого человека? Всюду, всюду несправедливость, мерзость, ложь. Закон этой жизни естественный отбор и борьба за существование. Побеждает не тот, кто лучше, добрее и умнее, а тот, кому просто повезло. Нет, ещё хуже, счастлив тот, кто не задумываясь делает несчастными других. Я, одна я пережила последствия того, что мы делали вместе, а он счастлив, весел, беспечен. Быть может, встречается с другой девушкой. Почему так? Справедливости нет, думала я, нет закона в этой жизни, кроме юридического. Но ведь это смешно, сильные мира сего, всегда смогут повернуть, так называемый закон, к своей пользе. Вздумай я жаловаться на Мишу, тянуть его в суд, принуждать к женитьбе или признанию отцовства, кем бы я стала? Посмешищем для всех, и для Миши в первую очередь. Нет такого закона, который бы рассудил нас, нет силы которая прекратит мои душевные муки. Говорят время лучший лекарь, а сколько времени мне понадобится, чтобы забыть? И так по кругу без конца.

Те три дня одиноких размышлений в квартире подруги, были далеко не лучшими в моей жизни. Они положили начало периоду, который по сей день вспоминаю с раскаянием.

Рассказывать об этом времени неинтересно. Хотя там было много всего: весёлые компании, кавалеры, которых я назло всему белому свету меняла как перчатки. Мне доставляло мстительное удовольствие мучить ни в чём не повинных молодых людей, видеть на их лицах боль, обиду, бессильную злость. Иногда, какой-то внутренний голос спрашивал меня: Зачем ты это делаешь? Я мучилась, так пусть и они мучаются, таков закон жизни. Стоит расслабиться, пожалеть, а то, не дай Бог полюбить, как тут же, не успев моргнув глазом, станешь жертвой, и сама будешь страдать. Так отвечала я своему внутреннему голосу и посылала его подальше.

В ту пору, в большой моде были гороскопы. Я увлеклась ими, вероятно потому, что они давали какую-то видимость упорядоченности мира. С их помощью можно было выявить закономерности, что-то прочитать, обезопасив себя от безрассудных и самоубийственных шагов. А если случатся неудачи, то они неизбежны, и их нужно просто пережить. Гороскопы объясняли людей, достаточно было узнать дату рождения человека, чтобы представить его характер, наклонности, а главное понять, подходит он тебе или нет. Система казалась настолько стройной, да еще время от времени, находила свое подтверждение в людях и жизни, что как говорится, грех было ей не воспользоваться.

Но в какой-то момент гороскопов мне показалось мало, они не давали картины моего личного индивидуального будущего. Это незнание тяготило меня. Словно бы, вспомнились детские страхи, ужас неведомого и смертельно опасного, ждущего тебя за каждым углом и поворотом. Я должна узнать, что ждет меня, чтобы быть ко всему готовой, решила я тогда.

Именно в этот момент мне подвернулся человек: странный и привлекательный в своей загадочности. Он экстравагантно одевался, отрицал вредные привычки, курение, наркотики, алкоголь, занимался каратэ, йогой.

Мы сошлись с ним на пристрастие к астрологии, в которой он называл себя асом, а меня любителем не без способностей.

- Ты школяр, - говорил он мне, - а я мистик высокого уровня посвященности. Мне знакомы люди, которым тебе нельзя приблизиться без опасения за жизнь. Но никого лучше и умнее их я не знаю, это священники, которые одним мановением руки могут вызвать прямо к окну дома летающую тарелку и поговорить с существами из других миров, я видел это собственными глазами!

- Не может быть! Ты меня разыгрываешь! - Сомневалась я.

- Вот тебе крест! - Отвечал мистик высокого посвящения и перекрестился бедняга. С ним-то я и поделилась своим желанием попытать судьбу, узнать свое будущее.

- Это знать, не дано никому, - ответил Мистик, - Во всяком случае, простым смертным, но я тебя познакомлю с людьми, которым открыты особые знания. Встретимся завтра у метро, я отведу тебя в один дом, будь готова ко всему, быть может, тебя и не захотят принять, но попробовать стоит.

Идя домой, после этого разговора, я чувствовала не столько интерес и решимость, сколько страх и тревогу. А ночью мне приснился странный сон: я разговаривала со своим приятелем мистиком, как вдруг, его лицо неузнаваемо переменилось, оно превратилась в харю невыносимо - омерзительного чудовища - с клыков падала пена, а из отверстия пасти раздался жуткий рык. Я пробудилась в холодном поту. Темнота давила, и я, включив свет, схватила детскую книжку - верное средство от ночных кошмаров и неотвязных мыслей. Читала я до рассвета, потом уснула и спала без сновидений.

На встречу с мистиком я не пошла и больше никогда его не видела. Лишь много лет спустя, услышала его фамилию в радиопередаче посвящённой конгрессу магов и колдунов.

После ночного кошмара, жизнь моя как то незаметно переменилась. Я разочаровалась в гороскопах, да на это уже и не было времени, нужно было основательно браться за учебу, которую я сильно запустила: наверстывать пройденное, ликвидировать хвосты. Большую часть свободного времени я проводила дома с родителями и братом. Пожалуй, здесь можно было бы завершить рассказ об этом периоде моей жизни, однако, нужно поделиться одним воспоминанием, которое живо во мне до сих пор. И хотя прошли многие годы, оно памятно мне, так, как будто, это случилось вчера.

Я лежала на диване, делая вид что читаю, мыслей не было, не было ничего, кроме острого ощущения данной минуты жизни. Из кухни доносился тихий разговор мамы и папы, брат, молча сам с собою играл в шахматы. Был ранний час весеннего вечера, в окно глядели лучи заходящего солнца, вода в баночке с цветами мать-и-мачехой, стоявший на подоконнике, радужно светилась и от неё, как от витража, разноцветно сияла вся комната. Я вдруг почувствовала удивительную внутреннюю тишину и покой. Что прошло, то прошло, думалось мне, но я принимаю всё. Всё что будет со мной, горе и радость, страдания и боль, всё, что не пошлет мне судьба, принимаю с готовностью и благодарностью. То была лишь минута, и она прошла, но память о ней освещала мою дальнейшую жизнь.

У меня появляется друг

С Алёшей Числовым мы учились в одной группе. На первом курсе у нас были добрые приятельские отношения, не более того, ведь голова моя была занята Мишей. С Алёшей было интересно общаться, он был самым умным на нашем курсе. Меня всегда потрясала легкость, с которой он сдавал, ненавистные мне, марксистско-ленинские дисциплины.

В отличие от большинства студентов, Лёша читал первоисточники, и делал из них свои выводы, а на экзамене давал точные и сжатые ответы, восхищавшие педагогов конкретностью знания предмета... Словом, Лёша был замечательной личностью. Благодаря ему, я снова стала учиться вполне прилично. Пожалуй, это и помогло нам сдружиться теснее. Лёшина забота и моя ему благодарность. В нашем доме он скоро стал своим человеком, особенно сблизившись с моим отцом на почве общей, для обоев страсти библиофилии. Они могли часами беседовать о левых ходах в букинистические магазины. А том, где можно раздобыть Флоренского практически даром, и где Розанова не найдешь днем с огнем, зато бывают прижизненные издания Лескова и дневники Достоевского без купюр. Мама поила Лёшу чаем, о чём ты с ним беседовала и смеялась, хотя вообще-то была человеком закрытым. Словом, Лёша стал чуть ли не членом семьи. А я перестала болезненно реагировать на его насмешки.

Готовясь к защите диплома, Лёша собрался в двухмесячную практику на Крайний Север, чтобы изучить особенности закладки фундамента в условиях Северный мерзлоты. Перед отъездом, он зашел попрощаться, мы поговорили о том, о сём, уже стоя на пороге, он вдруг сказал.

- У тебя есть два месяца на размышление.

- О чём? - сразу напряглась я, ожидая очередной интеллектуальный каверзы. - О том, станешь ли ты, наконец, моей женой или нет, - ответил Лёша и тут же ушел, оставив меня наедине со смятением.

Первые недели, я честно ломала голову над непосильным решением. Мне только двадцать два года, замужества с Алёшей, которого я знаю с первого курса, представлялось мне чем-то пресным и не романтичным. Словно кто-то ставил жирную точку, в самом начале интересного приключения под названием «жизнь». Я тогда и минуты не думала о том, кто ставит в нашей жизни точки и двоеточия. Лишь интуиция тогда подсказывала мне: не пропусти момент, никакая это не точка. Тебе предлагают наилучший, из возможных, выходов. Можно выбрать свободу, но что ты станешь делать с ней? Снова искать методом проб и ошибок? И многому ли научили тебя былые ошибки? Как бы выразиться по точнее? Это был диалог с кем-то в не меня, кто-то задавал вопросы, а я. Я молчала в растерянности, не зная, что ответить. Но чем ближе становилось возвращение Алеши, тем сильнее брала меня тоска. Как ни странно, я тосковала о нем, буквально считая дни, оставшиеся до встречи. Родители молчали, всё понимая, но воздерживались от советов. То, что они за Лёшу, было ясно и без слов. Накануне его возвращения я проснулась с готовым решением, мы встретились в институте на пустынной лестнице. Я стояла на самом верху, Лёша внизу. Он почему-то, не спешил подойти, и через весь лестничный пролет спросил:

- Ну что?

- Ничего! глупо ответила я, волнуюсь до головокружения.

- Этого и следовало ожидать, - сказал Лёша мгновенно помрачнел. «Дура» подумала я, и слух добавила.

- Ничего в смысле ничего нового, я согласна.

Жизнь после смерти

Лёшина бабушка сделала нам на свадьбу царский подарок - отдала свою однокомнатную квартирку на окраине Москвы, а сама переехала к дочери и зятю. Поближе к заботе, объяснила бабушка, бывшая вполне крепкой старушкой, так что, кто о ком должен заботиться, осталось невыясненным. Мы с мужем рассудили, что бабушка позаботилась о нас.

Дом стоял на отшибе, из окна был виден лес и купол полуразрушенного храма. Все стены единственной комнаты, Лёша застроил стеллажами, и густо уставил их книгами, что делало наше жилье, особенно уютным.

В аспирантуре он учился между делом, умудряясь, почти без труда, получать пятёрки. Тему диссертации, муж избрал нечто сложное, связанное с реставрацией архитектурных памятников. И почему-то купол разрушенной церкви, маячившей и в нашем окне, всегда наводил меня на мысль о Лёшиной работе.

Сама я очень удачно распределилась в НИИ, где мы с коллегами всё больше курили, восхищаясь архитектурой Барселоны и русским модерном, бесконечно далеким от наших скучных разработок по обновлению Москвы, которые нам самим казалось ужасающим варварством.

Однажды, мне дали на одну только ночь, самиздатовскую копию книги Моуди «Жизнь после смерти» пользовавшуюся, в интеллигентных кругах, большим успехом. Хорошо помню чувство необыкновенного счастья, испытанной мною при чтении полуслепых машинописных строк. Вот оно! На свете смерти нет, есть только явь и свет, ни тьмы, ни смерти нет на этом свете... Наконец-то любимые мною строки Арсения Тарковского нашли подтверждение, и никакое-то голословное, построенные на интуитивных догадках, а опытное.

Люди, побывавшие там, свидетельствовали о смерти, как об окончательном и прекрасном освобождении. Сам Бог говорил с ними, утешая, обещая вечное блаженство и даже шутя. Остроумие Бога, мне особенно понравилось. Читая, я чувствовала, как по телу пробегает весёлая щекотка, словно электризующая всё моё существо. Казалось, подпрыгни и зависнешь в воздухе, как Булгаковская Маргарита перед своим ведьмовским полетом.

Наутро, я выплеснула свои восторги на мужа. Он посмотрел на меня насмешливо и спросил:

- А послесловие ты прочла?

- Какое еще послесловие? А! Это чушь про святых отцов? Нет, оно мне не нравится, я в это не верю.

- Еще бы! - Засмеялся Лёша, - так неприятно! Адские муки, чудовищные бесы расплата за грехи, куда уютней верить, что там нас ждет веселый дед Мороз с подарками. Спорить с ним я не решилась, и поспешила сменить тему, так как знала, Лёше ничего не стоит разбить мою новую веру. По дороге на работу, думая о книге Моуди, я вдруг вспомнила про свой аборт, про споры, вспыхнувшие в нашей палате. А если та женщина, которая верила в душу, была права? Наверняка права, ведь Моуди пишет о бессмертии души. Но когда именно у человека появляется душа? Наверное, всё-таки в момент рождения? Или позже, когда он начинает осознавать окружающее? Мне вспомнилось, каким был мой новорождённый брат. В нём, определённо, уже было нечто осмысленное, живое, не такое как у волны или дерева, а, несомненно, человеческое. Конечно же, душа появляется при рождении, оправдав себя такими приятными мыслями, я весело вошла в институт.

Несколько дней спустя, муж сказал: - Вот тебе книга, ознакомься для общего развития. Он дал мне старенький, черный том, с почти полностью стершемся крестом на обложке. На желтоватом титульном листе, четким старым шрифтом, с ятями было напечатано: «Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа». Это Евангелие? - Почему-то шепотом спросила я. Лёша кивнул, и вернулся к своим чертежам. Поэзия книги, вот первое, что обычно бросается в глаза интеллигентному, то есть начитанному человеку, впервые взявшему в руки Евангелие.

С первых слов, всё в нём показалось таким красивым, таким невыразимо поэтичным, что хотелось читать вслух. Второе, что поразило меня в Евангелии, это фразы, а то и целые стихи, давно знакомые по классической литературе. Ведь эти самые, или очень похожие слова, я встречала у Пушкина, Толстого, Достоевского у Диккенса и Шекспира. Значит всё лучшее, что есть в мировой литературе, созданное титанами и гениями, всё родилось из этой небольшой по объему книги, как из источника рождается река, чтобы потом стать океаном.

Несколько дней я носилась со своим открытием, как курица с яйцом, но странно, мне не хотелось этим делиться ни с кем. Что-то, по-видимому гордость, подсказывало, моё открытие о Евангелии, как первоисточнике культуры, это велосипед, давно известный всем образованным людям. Поэтому я, молча и потаенно радовалась своему велосипеду, довольная уже тем, что открыла его для себя самостоятельно. Третье, наиболее важное открытие, я сделала, читая нагорную проповедь. Красота слов, по-прежнему волновала меня до слез. Но не это было главным. Я всё это знаю давным-давно, более того знала всегда. Всю мою жизнь, я несла в себе это знание, задвинув его в самую дальнюю глубину мыслей. Но я знаю это, так же как то, что я человек, что лес это лес, а земля эта земля. Но про человека, лес и землю мне было кем-то и когда-то объяснено и показано. Откуда же я могу знать, что то, что говорил Христос, стоя на горе, перед множеством народа, совершенная абсолютная, правда. Никто и никогда не объяснял мне этих истин, а я их знаю, откуда? Значит Иисус Христос не просто историческое лицо и тогда то, что он сын Божий, Бог - это, несомненно. Следовательно, он властен своей волей, вложить знание истины в каждого человека от рождения. А само рождение, это не простое стечение обстоятельств, но закономерность. Получается, что мои мать и отец встретились, чтобы произвести на свет меня, и все дальнейшие ссоры, развод, уже не имеет значения для того, чтобы я продолжала быть и знать.

Эти мысли приходили и уходили, но без Евангелия стало невозможно жить. Я везде носила его с собой и открывала при каждом удобном случае, на первой попавшейся странице. Если бы Евангелие не было бы такой редкостью, я не задумываясь, отдала бы книгу незнакомцу, а так, он лишь с сожалением вздохнул, когда я закрыла его, собираясь выходить. Вот человек, тоже умирающий от жажды, думалось мне. И сколько таких?!

Алёшин путь

Муж ни о чём не спрашивал меня, хотя я и ждала от него вопросов о впечатлении, произведённым Евангелием. Ждала и боялась, но не насмешки, как прежде, тут было другое. Как я догадалась позже, Алёша прекрасно понимал, что со мной происходит, ведь он уже прошел через это, и знал, такое нужно пережить в тишине, наедине с собою. Сама же я, быть может, впервые в жизни, осознала, как трудно сказать. Не просто болтать словами и цитатами, а членораздельно выразить невыразимое. Душа ждала, нет, жаждала какого-то реального шага. Ну и тогда не раз была прочитано Евангелие от Матфея, а, следовательно, и первые слова Иоанна Крестителя. Но в тот момент, для меня они были поэзией, метафорой, не больше. Да, я пила Евангелие как воду, и в этих первых жадных глотках, было много эмоций, восторгов, страстности, и всё же, под воздействием великой книги, что-то зрело во мне.

Как-то ночью, я открыла Евангелие от Иоанна и стала читать беседу с самарянкой. «Кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную.» Раскрытая книга лежала передо мной, прочитано на современном русском языке, внезапно зазвучала по-другому, «аз есьм вода живая». Из какой прапамяти, явился мне этот удивительный язык, почти незнакомый и сладкий как мёд. Я плакала, сама того не замечая, и думала с невероятным облегчением: пора, мне пора домой, всё здесь кончено, бессмысленно и неинтересно.

Проснулся муж, и с удивлением, молча смотрел на меня, потом спросил:

- Куда тебе пора? Оказывается, я говорила вслух. - Мне пора креститься, - ответила я.

- Однако темпы! - сказал Лёша и засмеялся, но совсем не обидно. - У меня между первым прочтением Евангелия и таким решением прошло 15 лет. - Так ты, наверное, прочел его ещё в первом классе? - парировала я.

- Нет в пятом, - серьезно ответил Лёша.

Старое прабабушкино Евангелие, он нашел как-то летом на чердаке деревянного дома. Зная, что родители не верят в Бога, и только посмеются над ним. Десятилетний мальчик читал книгу тайком, всё там же на чердаке. Родители думали, что он играет, и не мешали ему. Алёша всё лето читал Евангелие, Деяния и Послания Апостолов. Откровение Святого Иоанна Богослова, произвело на него огромное впечатление. Вечерами засыпая, он повторял про себя: ангелу ефесской церкви напиши: так говорит держащий семь звёзд в деснице своей, ходящий посреди семи золотых светильников. Ночью ему снились звуки ангельских труб, таинственные видения апокалипсиса.

Поговорить с бабушкой, сомневался Алёша, нет, не буду, еще скажет, что всё это поповские сказки. Идти в церковь, в соседнюю деревню, Алёша не решился. Его отсутствие могло быть замечено старшими, пришлось бы сознаваться, а уж тогда... Нет, мальчик ни с кем из близких не хотел делиться своим новым знанием. Там же на чердаке в сундучке, под почерневшими иконами, Алёша нашёл медный нательный крестик. Мальчик забрал его с собой в город, и тайком носил в кармане. Во время школьных занятий, он незаметно доставал крест и любовался им. Но постепенно увлечение прошло, крестик затерялся в глубинах письменного стола.

Алёша стал читать Сократа, Платона, Монтеня. Родители приходили в ужас, от такого недетского круга интересов, а сын нарочно, подразнивая их, цитировал Толстова «Монтень пошл». Миновало время подростковой бравады, Лёша увлекся архитектурой, чем немало утешил родителей. Теперь они охотно давали ему деньги на необходимую литературу. Лёша бродил по букинистическим магазинам и чёрным рынкам, выискивая книги, дававшие пищу его пытливому и ненасытному уму. То были труды, по преимуществу, русских философов начала века, опасно родственные богословию, но и они не удаляли жажды новых и более широких знаний. Алеша мечтал поступить в духовную семинарию, где как он знал, давалось лучшее и недоступное другим, гуманитарным ВУЗам образование. И всё же, на это он не решился, пожалел родителей, работавших на закрытом предприятии. Сын семинарист мог испортить им биографию.

Крестился Лёша уже, будучи женатым, я ничего не знала, когда вопроса «есть ли Бог» для него не осталось. Бог не только был, он заповедал креститься всем, он основал церковь, вне которой нет, и не может быть спасения. Всё это, для аспиранта Числова было ясно и определенно, когда он, сильно рискуя, была середина восьмидесятых, отправился в деревенскую церковь, чтобы побеседовать со священником и принять крещение.

Первый шаг

Всё это муж рассказал мне в электричке, пока мы ехали в деревенский храм к отцу Севастьяну, у которого крестился Лёша. Я попросила мужа подождать меня около церкви, хотелось всё сделать самой. Служба недавно кончилась, последние прихожане покидали храм. Довольно большой снаружи, внутри он оказался неожиданно маленьким и по-деревенски уютным.

Я неумело и робко перекрестилась, когда вдруг, из боковой дверцы алтаря, вышел невысокий седой священник, в черном подряснике.

- Здравствуйте отец Севастьян, - сказала я. Он быстро подошел, посмотрел строго и спросил.

- Желаете поговорить?

- Очень желаю!

- Тогда сядем, - Батюшка повел меня к скамеечке углу храма. Я представлюсь.

- А! Так - так! Мужа вашего знаю, серьезный человек, но не очень усердный прихожанин. Так что же? - Теперь или никогда, решила я, и заговорила. Спеша и запинаясь о своих впечатлениях от Евангелия, о Самарянке, и «Аз есмь вода живая…» о желании креститься, и даже о книжке Моуди.

- Полезная книга, - неожиданно сказал отец Севастьян. Я только рот открыла, - Годится на растопку, горит хорошо, - сказал батюшка и засмеялся, обнаружив недостаток двух зубов, от чего стал похож на простого деревенского деда. Лишь время спустя, получив представление о священнической жизни, я в полной мере, смогла оценить терпение и такт отца Севастьяна, и собственную бестактность, свойственную, впрочем, и многим церковным людям.

Целый час, он уставший после службы, и наверняка сильно хотевший есть, слушал меня, не проявив и тени нетерпения. Только когда в животе у него неожиданно громко заурчало, батюшка заметив моё смущение, весело сказал: брюхо говорит - обедать пора. Он поднялся с лавочки, велел прийти через неделю с новой белой рубашкой и нательным крестиком.

Он уже выходил из храма, когда я спросила:

- Батюшка, аборт это убийство? Отец Севастьян резко повернулся, и как мне показалось, став выше на целую голову, уронил весомо и строго:

- Убийство. Он быстро прошел к священному ящику, порылся в книгах, взял одну и протянул мне. На серенькой невзрачной обложке значилось: «акафист покаянный жен, загубивших младенцев во утробе своей». Батюшка, простившись, поспешил к домику с пышными и гераньками в окнах. Я стояла в церковном дворе, смотрела на обложку и твердила: жен загубивших... жен загубивших… Неужели это обо мне? Подошел муж, и я быстро спрятала книжечку в сумку.

Так получилось, что первый акафист, который мне довелось прочесть, оказался покаянным. В каждом его икосе, вместо обычного акафистного припева «Радуйся» повторялась: «Помилуй мя». Ещё не знавшая церковнославянского, я не многое поняла в прочитанном. Впереди была благодать крещения, пора церковной жизни...

 
Автор: Вера Приселкова
Из книги: «Не убивай меня мама»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст