Истории из жизни

Запах ладана


Запах ладана

Любое село или деревня в России обязательно знамениты. Одна деревня знаменита грибными да ягодными местами, другая рыбалкой, третья мастерами, четвертая песенниками, пятая невестами. Нескончаема фантазия обстоятельств, благодаря которым жизнь глубинки обретает красоту своего многообразия.

Мне посчастливилось полюбить село, знаменитое священником местной церкви. Кроткий нрав отца Петра и его немногословная мудрость снискали уважение и авторитет не только в этом селе, но и за его пределами. Из далеких краев приезжали люди, чтобы получить совет и помощь. Сюда приезжал и я, чтобы насладиться тишиной и покоем здешних мест, а главное - обществом отца Петра, с которым у нас завязались теплые доверительные отношения. Наши беседы с ним продолжались далеко за полночь, а порой я засиживался у него до первых петухов.

Однажды мы беседовали с отцом Петром о драгоценных благовонных веществах и о мироварниках, составляющих благовонную масть. А когда разговор зашел о ладане, отец Петр с какой-то особенной осторожностью сказал мне:

- Я знаю одного человека, в жизни которого запах ладана занял очень значительное место.Удивительны дела Божии, но жизнь этого человека изменилась полностью. Если у вас хватит терпения выслушать, я могу вам поведать эту историю, замечательную своей неожиданной наукой и примером неисповедимых путей Господних.

- Батюшка, у меня не только хватит терпения, но я уже сгораю от нетерпения!

Отец Петр укоризненно покачал головой, но простил меня за поспешность и начал свой рассказ.

Запах ладана - это единственное, к чему он смел прикасаться, приходя в храм. Прячась в тени колонн, он страшился ступить туда, где происходило главное, где шла служба. Ему казалось: как только он выйдет из своего укрытия, пол разверзнется, и он, вместе со своими трясущимися руками, испитым лицом и воспаленными мозгами, провалится в справедливый и нестерпимый жар бездны. Но даже не это пугало его. Самое ужасное заключалось в том, что жар бездны может опалить людей, собравшихся в храме.

Из того, что у него было, самым дорогим был для него этот страх. Он им дорожил, даже больше, чем старенькими ботинками, без которых совсем не смог бы выйти из дома. Страх приводил его в храм, страх же не позволял ему долго оставаться в храме. Как только легкие напитывались запахом ладана, он подносил рукав к носу и, убедившись, что одежда тоже пропиталась этим запахом, покидал храм. Он спешил домой, принюхиваясь к рукаву и боясь дышать, чтобы запах ладана сохранить в себе как можно дольше.

Дом его - это запустение маленькой комнатки в коммунальной квартире. Дом его - это дом страха, это незаживающая рана одиночества и безысходности, врачевать которую он приносил запах ладана. Но врачевание это было, скорее, обезболивающим средством, действующим недолго, и, отпуская боль, оно делало рану еще глубже. Тогда между болью и воспаленным сознанием он ставил «последнее средство», рожденное отчаянием и страхом, средство, которое поднимало его над болью, чтобы с силою бросить на самое дно ее, где запах гноя, источающегося из раны, перемешивался с омерзительным запахом «последнего средства».

Он наливал его в стакан и, скорбя о человеческом сообществе, которое изловчилось производить столь мерзкое обезболивающее, проглатывал содержимое стакана. Затем долго сидел, удерживая его в себе, пока организм не смирится с теми ужасными переменами, на которые обрекал его воспаленный разум, способный порождать лишь отчаяние.

Случалось и робкому стуку надежды прикоснуться костяшками пальцев к его двери, но короткая ниточка радости рвалась, как только расстояние между краем двери и косяком позволяло войти в комнату соседке. Соседка проходила, усаживалась на табурет со взглядом, каким смотрят выздоравливающие на безнадежного больного, вздыхала, и они молчали некоторое время. Потом она задавала один и тот же вопрос:

- Сходишь? - и, не дожидаясь ответа, клала деньги на стол и уходила.

Соседка - представительница древнейшей профессии, ночная бабочка, утратившая упругость и яркую красоту своих крыльев, была уже засушена и вложена между страницами книги судеб на долгую память о былом великолепии. Редкий любитель увядшей красоты, перелистывая книгу, остановит на ней взгляд, возбуждая слабые признаки жизни.

Она слышала, как стукнула входная дверь - это вернулся посланец. Она знала, что он постучит сейчас в комнату и, открыв дверь, будет стоять в нерешительности, держа в одной руке бутылку, в другой стакан. Она возьмет у него бутылку, откроет ее, нальет в стакан, и он, боясь расплескать содержимое, со старанием и осторожностью понесет добычу к себе в комнату.

Когда он приходил в себя, приходило чувство вины, этот первый предвестник страха и паперть надежды. Страх звал его в храм - туда, куда унеслась уже его несовершенная, едва ощутимая надежда. Перемешиваясь со страхом и запахом ладана, она становилась пугливой, а оттого неощутимой и еще сильнее манившей его. Напрягаясь слезящимися глазами, он пытался разглядеть ее или, на крайний случай, хоть какой-нибудь материальный, видимый знак, дающий силы или ждать, или не ждать чудесных перемен. Сквозь жгучую влагу век глаза не то что увидели ее, а скорее, догадались, что она здесь, в храме. И, смахнув слезы, он разглядел скромный ситец платья, обтягивающий худенькие лопатки, и платок, покрывающий голову. Хрупкая фигурка жила той таинственной и неведомой для него жизнью, которая пугала и манила к мерцающим огням свечей, под испытующие взгляды ликов с икон. Перекрестившись, она отводила руку вправо и немного назад, слегка изгибая ее в локте в обратную сторону, и делала поклон, пряча худенькие лопатки. Когда она выпрямлялась, лопатки вновь выходили из нее, словно маленькие крылья, выпирая с такой решительностью, словно собирались поднять свою хозяйку и вознести под самый купол храма. От усердия, с которым молилась владелица маленьких крыльев, от запаха ладана теплая волна пронеслась по телу и напоила веки. В соленой влаге расплылся скромный ситец в горошек, худенькие крылья-лопатки и темный платок, покрывающий голову - все потеряло очертания. Он поднял руку, принюхался к рукаву и, убедившись, что уносит с собой запах ладана, покинул храм.

Теперь он каждый день приходил сюда. Он приходил, когда служба уже шла, и уходил, пока служба еще не закончилась. Из своего убежища он тайно наблюдал за молящейся, опасаясь быть раскрытым. Сколько времени это продолжалось, он точно сказать не мог. Судя по тому, что она поверх ситцевого платья стала надевать вязаную кофточку, уже наступила осень. Он не знал ее лица, хотя был уверен, что узнает ее из тысячи других, какую бы одежду она ни надела, но скромное ситцевое платье, вязаная кофточка и темно-зеленый платок на ее голове уже стали для него тем узлом, который хочется затянуть еще сильнее.

Однажды, придя в храм и еще не успев занять свое место в убежище, он почувствовал совершенное отсутствие страха. Там, где с такой трепетной нежностью жил его страх, там, где всегда стояла она, где каждый день он видел ее хрупкую молящуюся фигурку, было пусто. Он не ощутил ни тревоги, ни разочарования, ни горечи - было только опустошение; такая внутренняя пустота, какая бывает в конце всего.

Он возвращался в коммуналку, возвращался потому, что снова вспомнил свою комнату, вспомнил заманчивый омут хмельного отупения, вспомнил соседку и сочувствующий сговор к похмелью. Он, с жалостью, вспомнил себя. В ларьке он приобрел все необходимое, чтобы сменить жалость к себе на равнодушие и даже забвение.

В коридоре коммуналки суетились какие-то люди, но ему было не до них. Он толкнул дверь своей комнаты, вошел и выставил содержимое карманов на стол. Этого должно было хватить. В дверь постучал и вошел какой-то человек, он что-то говорил про понятых, куда-то звал, и пришлось пойти. Его зачем-то провели в комнату соседки. Войдя, он увидел ее. Она сидела в кресле, закрыв глаза, словно спала. Но он знал, что это не сон; он знал, что это смерть, но не это было главным сейчас. Произошло что-то страшнее, чем смерть соседки. Но что же это, что? Ах, вот оно. Сознание больше не могло отторгать реальность произошедшего и открыло вход для отчаяния и звенящей, как тишина, тоски - смерть была одета в платье скромного ситца в горошек, колени прикрывал темно-зеленый платок, а на столе лежала знакомая вязаная кофточка. Он подошел к столу, взял кофточку в руки и поднес рукав к своему лицу.

- Пахнет ладаном.

На следующий день, пройдя мимо колонн, мимо своего убежища, он смело прошел вперед и встал на том месте, где раньше стояла и молилась она. В свете свечей, под взглядами ликов с икон, он усердно крестился и, совершая поклоны, отводил правую руку в сторону и немного назад, в локте стараясь изогнуть ее в обратную сторону, как это делала женщина в ситцевом платье с торчащими за спиной крылышками-лопатками.

Отец Петр закончил свой рассказ, и мы сидели молча. Я прервал молчание первым:

- Судя по вашему рассказу, Вы хорошо знаете этого человека! Где же он сейчас?

Отец Петр поднял руку и поднес рукав к своему лицу:

- Пахнет ладаном, разве вы не чувствуете?

Я отказывался верить своим глазам и ушам, но свидетель верный - запах ладана:

- В...вы? Неужели это?.. - и только тут я увидел слезы в глазах священника. Он смахнул их и, пожав плечами, тихо произнес:

- Я же обещал вам пример неисповедимых путей Господних.

***

Прошло несколько лет. Отец Петр тихо отошел к Богу, но дружба наша с ним на этом не закончилась. Деревня по-прежнему оставалась знаменитой своим священником. Вернее - его памятью.

Похоронили батюшку, как должно, в церковной ограде, возле храма. Сюда по-прежнему приезжали люди, чтобы посидеть возле могилки отца Петра и получить мудрый совет и помощь.

После долгого отсутствия приехал сюда и я. Отец Петр, с невыразимым чувством любви, подарил моей грешной душе еще один пример неисповедимых путей Господних, только теперь эти пути были моими.

Еще издалека сквозь прутья церковной ограды мне удалось разглядеть какое-то движение возле могилки отца Петра. Калитка в ограде была открыта, и я направился в сторону небольшого церковного кладбища. Подойдя ближе, я увидел человека, вернее сказать, человеческую спину, обтянутую мокрой от пота майкой. Грудью человек лежал на собственных коленях, а голова свисала едва не до земли. В низком поклоне он разравнивал землю вокруг только что посаженного деревца, время от времени трогая руками то ствол деревца, словно проверяя, выдержит ли он бурю, то черенок воткнутой в землю лопаты. Ничто не скрывало необычайную худобу человека. Необычайная худоба, обтянутая потной майкой, расположилась на старенькой, но аккуратно покрашенной в зеленый цвет инвалидной коляске. Получив порцию моего изучающего взгляда, худоба пришла в движение, не скрывая своего намерения ответить мне тем же. Грудь с необыкновенной легкостью рассталась с коленями, зато глаза с большим трудом принялись настраивать фокусное расстояние. На помощь пришли руки, и на длинном тонком носе появились круглые очки, а гибкие дуги удобно легли на торчащие уши. Стекла очков во много раз увеличили зрачки, тем самым предательски, во много раз, увеличили подозрение. По другую сторону фокусного расстояния об этом, видимо, не знали. Хотя огромных размеров острый кадык, совершив глотательное движение, ужасным перемещением по горлу выдал присутствие некоторого волнения. Движение кадыка передалось полным губам, и послышались слова:

- Вот, посадил! - рука, вверх ладонью, потянулась к деревцу. Худое тело вздохнуло, и ладонь, на выдохе, перевернулась вниз. Увеличенное стеклами очков подозрение быстро изучило меня на предмет опасности. Не обнаружив известных ему одному признаков угрозы, худое тело вновь вздохнуло и провело рукой по ребрам.

- Жарко! - лениво извинились полные губы, глаза вновь сделались подозрительными, а в руке таинственным образом появилась початая бутылка водки. Мой собеседник робко протянул бутылку в мою сторону. Я отрицательно покачал головой.

- Жарко! - покатилось прохладное слово. Он открыл бутылку, и губы привычно обняли горлышко. Мощное движение кадыка отмерило необходимое для утоления жажды количество жидкости. Бутылка исчезла таким же таинственным образом, как и появилась, а рот, изобразив пренебрежение, уголком губ потянулся в сторону уха. Худое тело наклонилось вперед, и голова, подчиняясь закону единения с телом, тоже наклонилась вперед. Возможно, она хотела спрятать улыбку превосходства? Но это продолжалось не долго, это продолжалось ровно столько, сколько действовала первая волна опьянения.

Мой собеседник выпрямился, и тут только я заметил, что из его спины вышли, словно выросли, большие лопатки, похожие на крылья. Что-то знакомое было в этих лопатках, что-то близкое и теплое. Я вспомнил! «Когда она выпрямлялась, лопатки выходили из нее, словно маленькие крылья». Собеседник сразу сделался для меня старым знакомым, с которым мы не виделись долгое время, и я рад был встрече. Ему это понравилось настолько, что бутылка вновь оказалась в его руках. Он с надеждой посмотрел на меня, и мне пришлось повторить свой молчаливый жест отказа. Чтобы не омрачить радость встречи, я поднял голову к куполам храма.

Через некоторое время я посмотрел на своего нового знакомого. Спрятав бутылку, он тоже поднял голову к куполам. Пошевелив беззвучно губами, он перекрестился и склонил голову, а руку отвел вправо и немного назад, слегка изгибая ее в локте, в обратную сторону.

- Это он! - сомнений у меня больше не оставалось. - Отец Петр подарил мне эту встречу!

Он сел прямо и развернул коляску в мою сторону. Полные губы, лениво и нехотя, стали выталкивать слова. Нижняя губа подчеркивала их, а верхняя презирала:

- Вот, посадил дерево. А что я могу еще? Он, как и ты, был непьющий. - Верхняя губа, изогнувшись уголком, поползла вверх и взяла направление в мою сторону. Уголок измерил меня с ног до головы. - Батюшка был хотя и не пьющий, но человек… - кадык поднялся до верхней отметки и резко упал вниз. - Таких людей больше нет. - Клинышек груди часто заходил под мокрой майкой, а губы искривились в дрожащей гримасе. - Интернатовский я, инвалидного интерната выкормыш. Кто родил меня? Пойди теперь разберись. А отец-то, священник, как-то нашел меня. И зачем я ему нужен был? Обуза только. Я же говорю, добрый он, одним словом - монах. Сам ничего не имеет, а на мне сторговался как-то. Интернат просто так не отдаст. Лучше на помойку выкинет, а просто так не отдаст. Пристроил он меня в этой деревне к добрым людям. К себе взять не мог, сам при церкви обитал. А меня пристроил удачно - всем миром кормят, как сыр в масле катаюсь. Правда, пить я не пил, пока батюшка Петр жив был. А теперь уже можно. - В руке появилась бутылка. Мой собеседник посмотрел на нее, вздохнул и, резко приложившись, опрокинул содержимое в себя, кадык даже не дрогнул. Рука упала вниз, и пустая бутылка горлышком воткнулась в рыхлую землю. Мой собеседник спал, упершись подбородком в клинышек груди.

От калитки в нашу сторону шла девушка. Поздоровавшись, она подняла бутылку и, тяжело вздохнув, положила ее в сумку, висевшую сзади коляски. Заботливо, стараясь не разбудить спящего, она развернула коляску в сторону калитки и повернулась ко мне:

- Извините! - опустив глаза, еще раз вздохнула и осторожно покатила коляску. Я не стал смотреть им вслед, это было выше моих сил.

Ночевать я остался в сторожке при церкви. В той самой сторожке, в которой отец Петр давал мне приют и где мы засиживались с ним до первых петухов. Теперь меня приютил в ней церковный сторож, мой старый знакомый. Мы помянули отца Петра и предались воспоминаниям. Сторож, промокнув тряпкой мокрое место под единственным глазом и задрав голову под потолок, протяжно, словно читая молитву, стал жаловаться батюшке Петру, как тяжко ему одному, без батюшки, и просил забрать его к себе. Потом, словно вспомнив обо мне, он уставился на меня своим единственным глазом:

- А вы почему не просите батюшку забрать вас? Вы же были его другом. Как вы можете находиться здесь без него?

Хозяин сторожки, прижавшись спиной к стене, закрыл свой единственный глаз: казалось, что он уснул. Но второй, незрячий глаз, был открыт и смотрел на меня пристально, с какой-то легкой тревогой и желанием сказать мне что-то или предупредить.

Моя правая рука непроизвольно стала подниматься вверх. Я уткнулся в рукав лицом и почувствовал запах ладана - это был отец Петр. Стоило мне только подумать об этом, как незрячий глаз исчез, а на его месте щурился глаз хозяина сторожки:

- Да, это был отец Петр, это он привез тогда Воробышка. - Печально выдохнул зрячий глаз и открылся совсем. - Так мы прозвали Зиновия, за его лопатки, похожие на воробьиные крылья. Только летать он не может и с ногами ему не повезло. Вы его видели сегодня возле могилки. Ксения наша, добрая душа, живет одна, девушка серьезная. Как увидела Зиновия, так сразу и заявила, что жить он будет у нее, и никому не отдала Воробышка. Содержит она его в порядке, всегда как новенький. Только жить им стало трудно. Пока батюшка Петр жив был, он умел помогать им и жили они в достатке, а теперь… - Мой собеседник сокрушенно махнул рукой. - Правда, Ксения говорит, что батюшка Петр обещал позаботиться о них. На все воля Божия! - Хозяин сторожки перекрестился, глядя на образа, и налил водки в рюмки, кивнул на мою рюмку и выпил, не дожидаясь. Занюхав корочкой хлеба, он прерывающимся голосом стал рассказывать:

- Зиновий после смерти отца Петра попивать стал. Сегодня утром смотрит на меня так, как только он смотреть умеет - ничего не говорит, только смотрит. Ну, не было моих сил отказать ему, пошел и купил бутылку. Знаю, что Ксюше больно делаю, а вот пошел и купил. - Он долго еще сокрушался по поводу своего поступка. Наконец, уступая требованию законов гостеприимства, он предложил мне на ночь диван и, перекрестившись на образа, ушел.

Утром меня разбудило легкое и тревожное прикосновение взгляда. Я открыл глаза и встретился со взглядом одного глаза - виновником моего пробуждения. Взгляд опустился вниз и исчез. Мне пришлось оторвать голову от подушки и попытаться обнаружить пропажу, но взгляд исчез.

- Взгляд прячется, значит, что-то случилось или должно случиться. - Это была первая мысль, которая пришла мне в голову. Не делая попытки обнаружить вторую мысль, я быстро встал и оделся.

Взгляд обнаружился. Но в нем отмерялось столько жалости ко мне, сколько обычно отмеряется людям, идущим на эшафот.

- Здесь что-то происходит. - Это была вторая мысль, но тяжелый вздох прервал ее и, превратившись в голос, произнес:

- Там... К вам... Пришли. - Голос показал на дверь и, оглянувшись по сторонам, прошептал. - Кажется, батюшка Петр сдержал свое обещание! - Он достал из кармана тряпичный комок, протер им глаз и, еще раз тяжело вздохнув, вышел из сторожки. Я вышел вслед за ним и поднял голову.

Над головой, убранное покрывалами облаков, утреннее небо готовило новый день. Солнечные лучи тонкими пальцами извлекли из меня мрачные предчувствия и, словно показывая фокус, дунули на них ветерком. Предчувствия исчезли. Теперь, когда я был очищен от предчувствий, мне было позволено опустить голову и увидеть их.

Он был одет в белую рубашку, на которую, сморщив не по размеру большой ворот, пристроилась черного цвета бабочка. Волосы, влажные от недавнего мытья, расчесаны на прямой пробор. Руки аккуратно уложены на колени, ладонями вниз, а глаза, многократно увеличенные линзами очков, многократно прощали меня за неосторожность моих мрачных предчувствий. Они словно говорили мне: «Ну, смелее, что же ты, смелее, я же не боюсь».

За его спиной, опустив глаза, стояла девушка. Розовая блузка делала еще краснее и без того красные щеки. Руки ее беспокойно лежали на спинке инвалидной коляски. Но вдруг, словно опомнившись, они быстро достали из сумки, висевшей за спинкой коляски, тряпку и принялись протирать крашенные зеленой краской подлокотники – это была паника.

Руки, так же быстро, затолкали тряпку назад, в сумку, и уже расправляли морщины на воротнике рубашки, стянутом объятиями «элегантной особы» в черном, упорхнувшей невесть от каких паркетных полов и накрахмаленных воротничков. «Особа» с пренебрежением сторонилась огромного кадыка, подобные кадыки в былые времена служили ей.

Время, которое я потратил на свое смущение, девушка использовала, чтобы пригладить волосы обладателя черной бабочки, расчесанные на прямой пробор. Когда паника утихла, руки, скатившись по влажным волосам, упали на худые плечи Воробышка и замерли. Девушка подняла голову. Теперь они вдвоем смотрели на меня.

Ласковая и осторожная сила подняла мою правую руку. Я уткнулся в рукав носом. На сердце накатилась волна тепла: - Отец Петр, батюшка! Как же это так!? Не готов я! Батюшка! - Но утро уже пахло ладаном.

Молчание, взявшее силу от солнечных утренних лучей, спеленало нас, как малых деток. Был мир. Но ласковые руки молчания не смогли удержать другие руки, поросшие красными волосками нервов и затаившиеся в огромных белых манжетах. Нарушив мир, они рванулись к огромному кадыку, сделавшему мощное движение навстречу, но, не достигнув цели, руки стали падать. Красные волоски затрепетали, и пальцы, скованные сухими полосами мышц, повисли на вороте рубашки. Отдых был коротким. Левая рука схватила черную бабочку и с силой потянула ее вниз, пытаясь сорвать с насиженного места. Правая рука шарила под воротником, пытаясь настигнуть застежку. Огромный кадык бегал вверх и вниз, вверх и вниз, подбадривая руки к расправе с ненавистной соседкой, свидетельницей неслыханного доселе унижения. Кадык от напряжения покрылся мелкими капельками пота, которые изо всех сил держались за тонкие красные волоски, повисая на них.

«Особу в черном» ненавидели. Руки - за смиренное лежание на коленях, кадык - за презрение «особы» к кадыкам вообще.

Но акту «возмездия» не суждено было осуществиться. Мягкие девичьи руки, словно омофором, накрыли вышедшие из берегов страсти. Мир был восстановлен. Мягкие руки отстегнули невинно пострадавшую подругу смокингов и поправили воротник рубашки. Я невольно опустил глаза, мне казалось, что я подглядываю за чужой жизнью.

Подняв глаза, я встретил взгляд, полный ненависти, многократно увеличенный линзами очков. Верхняя губа, изогнувшись уголком, потянулась к уху, обнажив неожиданно белые зубы. Зиновий протягивал мне руку, ладонью вверх. На ладони, расправив крылья, словно собираясь упорхнуть, сидела элегантная черная бабочка. Я с опаской посмотрел на нее, но быстро исправился и взял бабочку.

Неожиданный подарок Зиновия был словно метка, словно предупреждение, данное врагу. Тогда я даже не догадывался, насколько близка эта мысль к истине. Но об этом пусть расскажет Зиновий. Признаюсь, он не любит об этом рассказывать, но рассказчик он замечательный.

Зиновий ушел поливать цветы на могиле отца Петра. Когда мы приезжаем в деревню, он никого, даже Ксению, не подпускает ухаживать за могилой. Сам следит за ней с большой ревностью. А рассказчик он, правда, замечательный. Но прежде чем Зиновий начнет рассказ, он обязательно затопит «печурку». Так он называет самодельное устройство для воскуривания ладана, которое он смастерил своими руками. Там, где Зиновий, всегда пахнет ладаном; кажется, что сам Зиновий уже источает его.

Рассказ Зиновия я привожу в сокращении, со своими комментариями:

Он был незаконнорожденным ребенком. Мать торговала своим телом, отец недорого распродавал свои скромные артистические таланты. Места ребенку в этой торговой палатке предусмотрено не было. Мать безразлично наскребла ему имя Зиновий; отец, предрекая наследнику великое артистическое будущее, прицепил на худенькую шею сына свою выходную бабочку, и малыша поместили в интернат для малолетних.

Ребенок рос «спинальником», так называли детей, которые не могли ходить в результате повреждения позвоночника. Когда Зиновию исполнилось пять лет, его перевели в детский интернат для инвалидов. От родителей у него сохранилось имя, данное ему матерью, и черная парадная бабочка, подарок отца. Черная бабочка прилепилась к нему, пожалуй, даже крепче, чем имя. Оба предмета памяти были ненавистны ему, но бабочка была для него самым ненавистным предметом, расстаться с которым у Зиновия просто не было сил. Он без сожаления мог бы расстаться со своим именем, но не с черной крылатой надеждой, он мечтал отомстить, а потому берег ее крепко и зло. Наверно, такая черная бабочка-память есть у каждого ребенка, которого оставил отец.

Зиновий ненавидел людей, которые вмешивались в его жизнь, подозревая их в посягательстве на свои планы. Но человека, которого бы он ненавидел сильнее, чем свою черную спутницу, он еще не встретил. Но он искал его и ждал этой встречи. Он хотел столкнуть их лицом к лицу: черную крылатую память и того, кто еще больше достоин его ненависти и презрения. Отыскать такого человека казалось делом невозможным. Он знал одного, но тот был уже отмечен черной меткой бабочки-памяти, и звали его Зиновий.

Когда отец Петр привез Зиновия в деревню, то план его мести оказался совсем уже на краю гибели. У него оставалась единственная возможность выполнить свой план - это мстить Зиновию, то есть самому себе. Но и этой возможности он скоро лишился - он познакомился с Ксенией. Мстить самому себе значило делать ей больно. Он сделал было попытку спиться, но из этого у него ничего не вышло.

И тут появился я. Я тогда даже не подозревал, что, принимая попечение о Зиновии, я принимал на себя долги того человека, который подарил ему черную бабочку-память. В то утро, вручая мне бабочку, он извещал меня об этом.

Все, что происходило с нами позже, пусть останется нашей трудной счастливой тайной. Отец Петр нас не оставил, он дал нам Ксению. Она миротворица наша. Ксения любовью и молитвами не только установила мир между мною и Зиновием, но по ее молитвам и по молитвам отца Петра Господь явил чудо - Зиновий встал на ноги.

 
Автор: Валерий Назаров, Россия, г. Вихоревка, Иркутская область
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст