Истории из жизни

Вагонная история


Вагонная история

Почему мне так нравится ездить в поездах? Я захожу в душный вагон и вдыхаю вагонный запах. М-м, запах машинного масла, мазута, курицы-гриль, детства. Мы с мамой каждое лето ездили на море, все время на поезде. Поэтому когда я сажусь за столик в своем купе, то меня охватывает приятное предчувствие. Жаль, что я еду не на море, но рыбалка с лучшим другом - тоже неплохо. Витька живет в Волгограде, постоянно шлет мне хвастливые фотки то с сомом, то с лещом, то с прелестными девицами.
- Здрасьте, - вздрагиваю от бесцеремонного тона, который так напоминает о жене. Голос принадлежит девчонке с огромным клетчатым баулом.
- Ну чо, не поможете? - девушка явно не знает ни одного волшебного слова.
Встаю, вздыхаю, оцениваю баул. Слишком велик, чтобы поместиться под сидением. Снова вздыхаю и рывком поднимаю на вторую полку, потом в багажную нишу. Девица наклонилась, затаскивая еще один баул, поменьше. Я морщусь и отвожу глаза - ее прелести вот-вот вывалятся из декольте. Спускаюсь, демонстративно открываю ноут и начинаю читать.
- Пасиба, - девушка шмыгнула носом и утерлась локтем. - Я Анджела. Значица, вместе поедем.
- Очень приятно, - бурчу я, не отрываясь от новостей. Анджела ловкими движениями раскатывает матрас, хрустит бельем.
- Хочешь, тебе постелю? - неожиданно спрашивает она.
- Нет-нет, спасибо, - еще чего! Откуда она, святая простота?
Поезд медленно отделяется от перрона, мимо проносятся улыбающиеся мордашки провожающих. Ух, значит, будем ехать вдвоем. Я снова поморщился. Вот почему так, в кои то веки умудряешься сбежать на недельку из дома, рассчитываешь провести время пути, как положено: с курицей-гриль, поллитровкой и разговорчивым попутчиком. Курица и все остальное у меня с собой, с попутчиком не повезло.
Анджела вздыхает, потом бесцеремонно стягивает футболку (я чувствую, как краснею), переодевается в халатик. Я впиваюсь глазами в ноут. Начинаю читать по десятому разу.
Дверь отъезжает, заходит проводница:
- Готовьте документы.
Я протягиваю паспорт, из которого торчит билет. Проводница - худенькая женщина с очень усталым лицом. Ждет, пока Анджела копается в поисках билета.
- Паспорт во, а билетик я ща… - на стол со звоном сыпется мелочь, тюбик с зубной пастой, щетка для волос.
- Во, - выуживает помятую желтую бумажку. Проводница разглаживает билетик, встает:
- Чаю, кофе не желаете? Крекеры, шоколадки?
- Нет, спасибо. - отвечаю.
- А чай скока будет?
- Двадцать пять.
Анджела считает мелочь, кусает нижнюю губу.
- Во, - протягивает монеты. - Мне чаю с сахаром.
Что за акцент? Проводница уходит, я захлопываю дверь. Жарко. Тоскливо смотрю вверх, откуда должна исходить живительная прохлада. Эх, сервис.
- Я те мешаю, да? - Анджела смахнула вещи со столика обратно в баул.
- Нет, - решительно отрезаю я, надеясь, что она не начнет изливать мне душу.
Дверь снова отъезжает, входит проводница с чаем.
- Пасиба, - Анджела шумно размешивает сахар, складывает пухлые губы, дует.
Я не могу сдержать улыбки, - так же дует на чай моя Настена. На сердце тут же потеплело, я достал из внутреннего кармана ее рисунок - синие линии, поверх них - большая рыба. Глаза у рыбы на четверть листа. Выразительные и грустные.
- Это золотая лыбка, папа. Ты когда ее поймаешь, поплоси, чтобы мама больсе не плакала, - настоящее напутствие. Я складываю лист и достаю поллитра, курицу-гриль. Нерешительно смотрю на бутылку, представляю, как моя Галка бы закатила глаза, если б видела. Но она не видит, я для того и поехал, чтоб отдохнуть от нее на недельку. Открываю, наливаю. Подношу ко рту... Анджела застыла с открытым ртом.
- Будешь? - спрашиваю.
- Не, мне нельзя. Я с дитём, - важно сообщила она и вдруг чокнулась со мной чаем. - Да ты шо, не робей. Будь здоров.
Я опрокидываю, по жилам растекается тепло. А она ничего, Анджелка. Только уж больно худая. И волосы зря обесцвечивает. Такая большая грудь никак не сочетается с руками-тростинками. Интересно, а сколько ей лет? На вид очень юная. Обесцвеченные волосы выбиваются из-под резинки, закручиваются мелкими змейками. Анджела шумно отпивает из стакана, причмокивает.
- Беременная, что ли?
- Ага. Тринадцать недель, - гордо сообщила она.
- А что ж одна, никто не провожал?
Анджела хмурится, подстаканник сердито клацает о стол.
- Так кому ж проводить? - Вдруг встает, заламывает руки, выходит из купе.
Я озадаченно пялюсь на хлопнувшую дверь. Ох, женщины, как вас трудно понять. Курица обиженно остывает на столе. Я жую, выбрасываю все из головы, смотрю в окно. Вот она, свобода. Поля, поля, леса, все свежо, зелено. Россия. Я - патриот? Никак не ожидал. Пружина, туго сжатая в мозгу, начинает распрямляться. От пружины отскакивают слова. Галкины слова. Очень обидные слова. Мы уже десять лет женаты, можно по пальцам пересчитать наши ссоры. Галка вообще-то не скандалистка, она мягкая, ровная, ласковая. Но тут встала на дыбы. Хочет оставить ребенка. Как маленькая, не наигралась.
Дверь резко уходит вбок, вернулась Анджела. Лицо раскраснелось, веки припухли. Садится, отхлебывает чай.
- Остыл, - констатирует она и ложится лицом к стене.
Я опрокидываю еще рюмку и забираюсь на верхнюю полку. Здесь по свежее.
Свет выключается, я смотрю в окно. Когда я был маленький, мама никогда не разрешала вот так лежать, подставив лицо под струю ветра. Жалко, окна не открыть - кондиционер, чтоб его.
Просыпаюсь среди ночи от истошного вопля. Вопит Анджелка, она все еще лежит, уткнувшись лицом в стену. Я накрываюсь с головой, пытаюсь не замечать, сплю дальше. В уши лезет тяжелое дыхание, потом снова вопль. Ну нет, поспать сегодня не судьба. Спрыгиваю вниз, щелкаю выключателем. Купе освещается зловещим белым светом. Смотрю на Анджелу, пот блестит на лбу мелкими белыми бусинами, глаза закрыты, рот корчится.
- Эй, - я несмело дотрагиваюсь до липкого плеча.
Она не просыпается.
- Эй, Анджела, проснись, - она резко хватает ртом воздух, раскидывает руки, садится. В глазах застыл ужас.
- Ты что, кошмар приснился? - пытаюсь придать голосу доброжелательности.
- Мама. Мама снилась. - смотрит на свой живот, гладит.
- Хочешь чаю? - от нечего делать спрашиваю.
- Да, очень, - неожиданно радостно говорит она, смотрит благодарно.
Вздыхаю, достаю пакетик Липтона, иду за кипятком. Вагон спит, плавно покачиваясь, как корабль.
- Держи. Тебе сладкий?
- Да, - мешает сахар, дует. Я уже хочу ретироваться на верхнюю полку, как вдруг она выуживает из своего баула фотографию, протягивает мне. Из вежливости беру потрепанное фото. С него на меня смотрят две красивые женщины - одна средних лет, другая совсем юная. Да это ж Анджела! Сравниваю фото с потускневшим оригиналом. Та Анджела носит кокетливые серьги, смотрит на мир с щенячьим восторгом, наслаждаясь красотой и молодостью. Это, наверное, ее мать - овал лица, прямой нос, такие же соболиные брови. Интересно, сколько лет назад было сделано фото?
- Это мы с мамкой на майских. Ездили огород копать. Зря горбатились.
- На майских? - переспрашиваю.
- Ну, первомай был, выходной у нас, вот мы и поехали на дачку. Каждый год ездим, вот и нынче - тоже.
- Это что, в этом году? - не верю я.
- Три месяца назад. Мамке жить еще двадцать дней. - она говорит сухо, хрипло. Я раздражаюсь: человек я не замкнутый, но утешать никогда не умел, сопли-вопли - это не по мне, но любопытство берет вверх:
- Что с ней случилось?
Анджела смотрит прямо в глаза, я отшатываюсь, как будто заглянул в пистолетное дуло.
- Так снаряд попал. Папку тоже убило. А Лешку на войну призвали.
- А. Ты с украины?
Молча кивает.
- А Лешка - отец твоего ребенка?
- Не, он мой брат. А отец-то это Родик, одноклассник. Его самого первого убило, - краснеет, отводит взгляд. - Пошла к мамке денег просить на аборт, а она не дала. Сказала - рожай, раз нагуляла. Поцапались тода, только так. Отец бы узнал - сразу бы прибил. Я ночью деньги у папки вытащила и убежала, в Москву поехала аборт делать, - дует на чай, шумно отхлебывает.
- Зачем так далеко?
- Так устраиваться потом хотела. Не простил бы мне папка. Это теперь знаю: простил бы. Ну, пришла я в клинику платную. Они говорят - таблетку дадут, и все само выйдет, анализы тока сдай. Ну, сижу я, жду, а у них телек во всю стену и новости показывают. Смотрю, а там тетя Рита и наш дом показывают, - рука с подстаканником застыла, не доехав до рта, - и мамкин халат зеленый. Их всех в ряд положили, и папку, и Лешку, и я там должна была лежать. Их убило. А я сижу и хочу дитя свое убить, - мне страшно, потому что она не плачет. Глаза, как орехи, сухие.
- Дети - это сложно, это большая ответственность, знаешь, сколько им всего надо? - что-то вроде этого я уже говорил сегодня Галке.
- Дурак ты. Дети - это просто. Их тока любить надо, и все, - снова отхлебывает чай. Колеса стучат, поезд мчит.
- Куда же ты теперь едешь?
- А мне тута адрес дали. Куды мне было идти после того? Думала, пойду под машину лягу. Пошла к дороге, вижу - большая такая машина катит, я глаза закрыла и шагнула. Хорошо, тетка затормозить успела. Ну, она меня в охапку и в церкву везет. Я ей - пусти, дура, неверущая я, а она за вихры меня взяла и в церкви бросила, сама уехала. Сижу я на лавке, а передо мной - Он, ну, Христос на Кресте. Подошла и плюнула. Не верю, говорю. Тут поп ихний пришел. Думала, браниться будет, гнать, а он говорит - ну и не верь. Давай посидим тут. И возле меня сел. Сидит, молчит. И Он молчит. И все они молчат, только глазами зыркают. Ну, сидели мы, сидели, так на меня зыркали, что невмоготу совсем стало. Чо они пялятся, говорю. А поп мне - да кто они, нет тут никого, а я на тебя не смотрю. А я чувствую, пялятся. И меня так понесло - я все им рассказала. Убейте меня, говорю. Я у родителей деньги украла, на которые они уехать хотели. На эти деньги дитя убить хотела. А поп говорит - дура ты, тебе Бог сокровище дает, бриллианты и аметисты, бери и радуйся. Одна бы осталась, а так все твои в тебе живы будут - и мамка, и папка.
Анджела смотрит вдаль, гладит живот. - А у меня двойня буде. Мальчик и девочка.
Был бы бабой, разревелся бы, легче бы стало. Наливаю стопку, опрокидываю не глядя. Жидкость разливается беспокойством, больно отдает в голову.
- И куда ж ты теперь едешь?
- Мне тот поп адрес дал. Там у него брат в монастыре, они меня на работу возьмут книжки продавать. Жить разрешат, кормить будут и деньги платить. А рожу - буду мужа искать. Чтоб отец у детей был и чтоб еще рожать. За всех, кого убило. Чтоб жизни прибавилось. Чтоб она, смерть, подавилась. - Анджела без спроса шуршит моим пакетом, отламывает кусок курицы, смачно откусывает.
- Можно? А то я еды купить не успела. Есть хочу.
Я рассеянно киваю. Мне душно, испарина покрывает все тело липкой пленкой. Дергаю дверь, иду по вагону. В тамбуре никого. Темно и тихо. Водка шумит в голове моими же словами - мы уже стары для детей. Надо пожить для себя. Ты эгоистка, тебе этих двух нахлебников мало. Не сделаешь аборт - уйду.
Бросаюсь обратно в купе. Анджела замирает с открытым ртом.
- Ты ешь, ешь, - торопливо бросаю я, хватаю со стола телефон. На дисплее полчетвертого утра. Иду в тамбур, по дороге набираю номер. Галка отвечает почти сразу. Не спит.
- Алло, - у нее тусклый, бесцветный голос.
- Алло. Галь, привет.
- Ты что, пьян? - спокойно спрашивает она.
- Нет, что ты. Ну, я тут подумал, зачем нам дача.
Молчит.
- В смысле, дача - не самое главное. - Фу ты, несу околесицу. - Галь, прости меня. Давай оставим этого ребенка. Я хочу его. Пусть будет еще один оболтус.
Галка молчит, всхлипывает.
- Галь! Ты что, уже... - сердце замирает где-то в шлепанцах.
- Нет. Собиралась завтра, - ревет. - Как... - ревет и всхлипывает, - ты передумал?
- Галь, я не прав был. Передумал и все. Прям сейчас с поезда сойду, хочешь? Поеду обратно к тебе. Галь, не плачь.
- Не, не надо. Я хочу рыбы. Хочу большую копченую рыбу, - смеется. Я смеюсь вместе с ней.
За окном занимается рассвет.

 
Автор: Анна Эдельберг, Россия, г. Домодедово
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
Реклама
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст