Истории из жизни

На съёмках фильма «Спасайся брат», 2014 г.


Валерий Немешаев 2
Валерий Немешаев в роли монах-казначей

В мае 2014 года, в самых первых его числах, когда за окном медленно распространялось запоздалое весеннее тепло, мне позвонила кастинг-директор студии RWS, Алла Юрьевна. Звонок был ранний и поэтому неожиданный. Взбодрив голос излишней активностью, я отчеканил, как солдат на утренней проверке:
- Слушаю вас, Алла Юрьевна...
Надо отметить, что Алла Юрьевна является одним из старейших работников киноиндустрии Санкт Петербурга, давно и долго работает на студии Ленфильм, лично знает всех известных кинорежиссёров и уж тем более, актёров России. Опыт работы у неё огромный, женщина она сильная, властная и все актёры её слегка побаиваются.
- Немешаев, ты сегодня свободен днём... если да, то с тобой хочет поговорить режиссёр Антон Александрович. В два часа, в кафе студии RWS... кажется ты с ним знаком. Договорились? Удачи, не подведи дорогой!
Конечно, в два часа дня я как штык сидел в кафе киностудии и, попивая чёрный, крепкий чай, незаметно поглядывал по сторонам. Режиссёра-поставщика Антона Александровича я знал хорошо, четыре года назад я снимался в его картине «Дом на обочине» в небольшой, но интересной роли, выпивающего колхозника, который попадает под машину, в начале фильма проделав тяжёлый путь физического и нравственного преодоления, в итоге, к финалу картины исправляется. В начале третьего высокая фигура режиссёра появилась в помещении кафе. Мы встретились глазами и, встав со стула, я встретил режиссёра возле своего стола. Усевшись, Антон Александрович долго просверливал меня своим особым режиссёрским взглядом и, просверлив насквозь, произнёс тихим голосом:
- Большой роли не предложу, но эпизоды с участием того персонажа, которого я тебе даю, очень ответственны для всей картины и... в общем надо совсем не играя, очень искренне прожить эту небольшую роль... сможешь?

Валерий Немешаев
Валерий Немешаев в роли монах-казначей

- А что за персонаж?
- Монах в монастыре. Казначей.
- Хм, монах-казначей, неожиданно... но интересно, а когда пробы?
- Проб делать не буду, ассистентка пришлёт тебе сценарий и когда прочтёшь, приедешь на грим и фото... предупреждаю, грим очень сложный, значит договорились, Валерий.
- Договорились, Антон Александрович.
- Да, - произнёс он, вставая, - съёмки будут поздней осенью в одном из действующих монастырей, скорее всего под Волховом... до встречи на гриме. Режиссёр развернулся и с достоинством удалился  из кафе.
Так в моей творческой кино-биографии появилась небольшая, но очень знаковая для меня роль, в многосерийном фильме «Спасайся брат».
Где-то через полгода, в октябре месяце, мне позвонила ассистентка по актёрам и, уточнив день, когда я должен выехать в Волхов, напомнила, что там я пробуду 5-6 дней. В Питере стояли сырые и стылые дни промозглой осени.
До Волхова скорый поезд из Санкт Петербурга идет около 4 часов. Вчитываясь и запоминая текст роли, я ехал в тёплом купейном вагоне и не очень представлял, как я буду их произносить, с какой подачей, с каким темпераментом, и вообще, как мне перевоплотиться в роль спокойного и рассудительного, как мне казалось, монаха. Жизнь этих людей представлялась мне, как в замедленном кино, медленной, тягучей, в постоянных ограничениях, молитвах и постах, и сами эти люди как будто, степенно созерцали нашу суетную жизнь из своего далёкого мира, наполненного покоем и уравновешенностью. Мне казалось, что я чувствовал этот их мир тишины, освещённый свечами у икон, и даже понимал его, но как естественно вести себя в нём, как двигаться, улыбаться, как произносить обычные слова и внимать словам - предназначенным тебе, я не знал. Пожалуй, впервые в своей длинной актёрской карьере, как исполнитель полученной роли, как её исполнять, чем заполнить, как в неё вжиться и быть живым я не понимал вообще. В какой-то момент мне даже стало страшно, что я не справлюсь с предложенной ролью и душу мою наполнило гнетущее смятение. Я почувствовал неуверенность в себе.
Своими сомнениями я и поделился с режиссёром картины, приехав поздним вечером в Волховскую гостиницу «Советская», где разместилась многочисленная съёмочная группа. Антон Александрович выслушав меня в своём огромном номере «Люкс», вдумчиво и как-то грустно улыбнулся. Он сидел напротив меня в мягком кресле и, рассматривая свои длинные руки, лежащие на журнальном столике, долго молчал.
- Знаешь, я бы мог наговорить тебе сейчас много правильных слов, в итоге не говорящих ничего, ты бы уцепился за какие-то из них и пошёл в воплощении роли по неправильному пути... а я бы злился на тебя, на площадке торопил и ещё более сбивал и путал... У тебя завтра только грим и костюм, оденься, загримируйся и походи по монастырю, посмотри на настоящих монахов и на их жизнь, глазами не Валерия Немешаева, а такого же, как и они монаха. Примерься к ним, стань таким же... ну попробуй... и тогда может и текст ляжет, а не ляжет - заменим, что можно. Попробуй завтра раствориться в их повседневной жизни, заживи их службой, бытом и их заботами... Вон Саша Лыков (исполнитель главной роли), ты знаешь, что он приехал за две недели до съёмок и жил с братией монастыря, вообще никуда не выезжая и выполняя все обязанности и службы монаха. Он решил, так до конца съёмок и остаться здесь. Так и живёт. Попробуй Валера.
Я медленно помотал головой, ещё не совсем понимая, но как-то догадываясь в правильной подсказке данной вдумчивым и немного уставшим режиссёром.
Рано утром следующего дня (рабочий актёрский день съёмок начинается очень рано), я уже сидел в монашеском, чёрном одеянии в грим вагоне, перед огромным, ярко освещённым зеркалом и над моей головой и лицом одновременно колдовали две художницы-гримеры. Одновременно мне накладывали на голову парик, смазывали лицо жёстким не отклеивающимся ни при каких условиях клеем и к этому клею прикладывали конские волосинки, составляющие бороду и усы будущего монаха. Эта долгая процедура (один час пятнадцать минут), достаточно неприятна и даже мучительна. Всё должно выглядеть натурально и не пятнадцать съёмочных минут, а 12-13 часов съёмочного дня, поэтому всё делают, приклеивают и прикрепляют основательно, с учётом длинного холодного дня, с учётом движений лица, которые делает актёр при разговоре, с учётом разницы температуры окружающей среды и температуры тела, с учётом всех возможных и невозможных обстоятельств.
Поблагодарив гримерш за сложную работу, я вышел преобразившимся из грим-вагона в пустынное поле перед кирпичной монастырской стеной. Сверху наваливались на землю тяжёлые тёмно-серые тучи, молчаливые, безразличные и холодные. За ними, как и за высоким забором простиралась неизвестность.
Свято-Троицкий Зеленецкий Мужской монастырь был возведён во второй половине 17 века преподобным Мортирием Зеленецким (Его мощи покоятся в монастыре). В Советское время, особенно в гражданскую войну, монастырь был основательно разрушен, а одна из его стен была даже расстрельной (она уцелела и ещё сейчас там видны множественные следы от пуль и даже сами пули). Стоишь перед изрешечённой пулями кирпичной стеной и думаешь, как сложилась жизнь тех людей, которые направляли свои дула на людей, стоящих у стены и так же глядящих в свинцово-серое небо... и поражаешься безграничной человеческой жестокости.
В итоге к девяностым годам прошлого столетия от монастыря целыми остались, пожалуй, только защищающие его стены, да несколько полуразрушенных зданий. Но в них всё время жили люди, жили и молились за тех, кто их же и пытался уничтожить. И сохраняли то, что ещё можно было сохранить. Веру. С 1991 года начинается очень медленное восстановление монастыря.
Я вошёл в открытые ворота и между нововозведёнными куполами храмов, подпирающими своими остроконечными крестами само небо, увидел перед собой огромную строительную площадку. Между кучами песка и гравия сновали рабочие и трудники, крутились небольшие наземные бетономешалки, люди носили вёдра с бетоном, доски и лопаты, все трудились не спеша, с каким-то пониманием усердием и даже удовольствием. Я обошёл по периметру практически весь монастырь, вглядываясь в закрытые двери храмов, молелен, трапезных, изредка эти двери открывались и оттуда выходили люди в чёрных одеяниях либо в обычных мирских одеждах. Как я ни вглядывался, ничего необычного в них не было. Обычные люди, с привычными повадками и манерами. Встречаясь - они улыбались, здоровались, разговаривали как знакомые люди, живущие в одном посёлке или доме. Правда в общении этих людей не было внешней, показной крикливости и желания переговорить собеседника, вообще все разговоры велись в спокойном тоне и достаточно тихо. Внутри монастыря, несмотря на сырую промозглую пагоду, витала атмосфера естественного дружелюбия. Почти все встречающиеся со мной люди поднимали головы, не прятали глаз, улыбались и обязательно здоровались, причём делалось это так естественно и легко, что и сам я стал отвечать встречающимся теми же чувствами. Никто не курил, ни у кого я не увидел в руках бутылок пива, как это часто видишь в родном городе, каждый человек занимался своим делом, не нарушая и не мешая другим людям заниматься делами своими.
Прошло около часа, с тех пор как я гулял по монастырю, всё тело продрогло, и я уже подумывал о возвращению в грим-вагон, как проходя мимо одного невысокого здания, почувствовал запах свежего борща. Двери помещения открывались и закрывались, в них не спеша входили работники, а из открывающихся дверей на меня накатывались аппетитные волны еды. Я остановился в нерешительности (денег у меня с собой не было), а горячей пищи захотелось очень сильно и, будь что будет, я открыл дверь и вошёл в трапезную. Войдя в тёмное помещение прихожей, я наткнулся на большую икону Божьей Матери, освещённую тремя небольшими свечками и машинально перекрестившись, открыл вторую дверь, попав в большое  и светлое помещение трапезной.
Посреди помещения стоял большой и длинный стол из дерева. Он не был ничем накрыт и, почти всё его пространство занимала различная алюминиевая посуда: чашки, тарелки ложки и кружки. Сбоку стояли две огромные кастрюли, неплотно накрытые крышкой и с торчавшими из них половниками (это были первое и второе блюда), а в центре стоял огромный алюминиевый чайник. Вся посуда была начищена до матового блеска и, от неё исходило приятное желание быстрее наполнить её едой. Вокруг стола сидело человек десять-двенадцать и все они, как-то почти бесшумно поглощали пищу. В углу помещения, за кафедрой обитой тёмной материей стоял монах в чёрном и очень быстро и безотрывно читал молитвы. Монотонный звук его высокого голоса, казался неотъемлемой частью трапезной. Я внимательно вслушался в этот звук, но практически не улавливал в нём смысла, только отдельные слова долетали до меня, но вот эта неулавливаемость как-то и успокаивала.
Я бы, наверное, постояв так некоторое время, незаметно удалился из трапезной - было ужасно неудобно без всякого разрешения и приглашения сесть за стол и покушать - как вдруг наткнулся на добродушный, но цепкий взгляд крупного мужчины, одиноко сидевшего у торца стола. Одет он был в поношенный джинсовый костюм и серый свитер. Мужчина был молод, а его русское лицо было покрыто не очень густой русой бородой. Розовощёкое лицо его горело послеобеденным румянцем. Мужчина внимательно посмотрел на меня, широко улыбнулся и спросил у сидящих:
- А это что за ряженные у нас в трапезной?
Все находящиеся в помещении повернулись в мою сторону. Мужчина встал, лёгкой походкой подошёл ко мне и доверчиво заглянув в глаза, стал ощупывать материю из которой было изготовлено моё монашеское одеяние. Он внимательно осмотрел мой головной убор, большой крест на груди и, рассмеявшись, положил тяжёлую руку на моё плечо и повёл к столу. Мужчина усадил меня на свободное место у торца стола и налил полную миску горячих, капустных щей.
- С таким крестом, только на наставническом месте сидеть... ты откуда, мил человек?
- Я актёр, из грим-вагона пришёл вот понаблюдать за вашей жизнью... извините, если без разрешения...
- Ах, вот тут какое дело? Да, у нас же снимают завтра кино... а я смотрю монах какой-то не настоящий... как будто из позапрошлого века к нам пожаловал, как вас величать молодой человек?
- Валерий.
- А я Варсонофий, помощник здешнего Наместника.
- Вы монах - удивился я.
- А что вас удивляет?
- Ну вы одеты, как-то по современному и вообще...
- Знаете, молодой человек, вы сейчас покушайте, щи очень вкусные, а потом мы с вами поговорим, если пожелаете, приятного аппетита, я вас на улице найду.
Отец Варсонофий встал, обошёл стол и, пожелав всем приятной трапезы, удалился. А я с огромным удовольствием принялся уплетать, действительно очень вкусные щи. Никто уже за столом не обращал на меня никакого внимания. Правда, в этот день с Варсонофием мне встретиться больше не удалось.
Вечером я рассказал режиссёру о том впечатлении, которое произвело на о. Варсонофия моё монашеское одеяние. Антон Александрович долго молчал и по его обмякшим плечам я понял, что он очень расстроился.
- Ладно, завтра выедем на один час раньше, покажемся ему ещё раз и что ни будь придумаем, ты Асе (художник по костюмам) ещё ничего не говорил?
- Конечно, нет.
- Всё, до завтра.
Шёл первый час ночи, до подъёма на съёмки оставалось пять часов.
Ночью выпал снег. Когда рано утром, загримированные и одетые мы подъехали к монастырю - окрестности, да и сам монастырь было совсем не узнать. Белая скатерть покрывала всё пространство вокруг монастыря и сам он был словно накрыт белоснежным пухом. Краски поздней осени были стёрты в течении нескольких часов и сейчас наступила настоящая зима.
Небольшой группой мы вошли в монастырские ворота и приятно похрупывая костюмированными ботинка мы по снегу шли в направлении той самой трапезной, где я вчера так вкусно пообедал. Режиссёр выстроил нас, четверых актёров играющих роли монахов, перед входом в трапезную и, оставив под надзором художника по костюмам, зашёл внутрь. Через несколько минут, вместе с ароматным запахом гречневой каши вышли смеющиеся Антон Александрович и отец Варсонофий. Он, как и вчера, был одет в джинсовый костюм и поверх его плеч был накинут ватник. Отец Варсонофий внимательно оглядел нас, костюмированных монахов и от души рассмеялся.
- Извините меня, пожалуйста.
Он посмотрел на стоявшего рядом со мной взрослого актёра играющего роль отца Наместника монастыря.
- Судя по огромному кресту, вы отец Наместник вашего кино-монастыря?
- Да, - быстро ответил режиссёр за актёра, - не похож?
- Если он собирается на приём к Патриарху, можно и так одеться, а если в своей рабочей обстановке, в своём кабинете, то проще надо, видите, я вот в мирской одежде, так же удобнее хозяйственные дела решать... чего он вырядился-то, как петух перед чужими курицами...
- Но, понимаете, отец Варсонофий, нам же надо показать зрителям не бытовые обстоятельства вашей жизни, а немножко приподнять планку...это же кино!
- Да-да, понимаю, зритель должен видеть то, что вы хотите - что бы он видел... но он и выглядит всё равно слишком не натурально, слишком празднично... я бы упростил...
Далее шли долгие замечания, касавшиеся деталей наших костюмов, пока художник-гримёр, режиссёр и отец Варсонофий, не пришли к компромиссу. Нас повели обратно в грим-вагон, а отец Варсонофий широко развёл свои длинные руки:
- И что же, вы даже не попробуете нашей знаменитой гречневой каши, по Гурьевски?
- Извините, батюшка, - за всех нас ответил режиссёр,- не можем, зимний день короткий, а у нас дневные съёмки очень длинные...
- Понятно. Если будут ещё какие вопросы, обращайтесь.
И подгоняемые режиссёром, мы чуть не бегом бросились в костюмерный вагон.
Через час я сидел переодетый и подправленный в тёплом актёрском вагончике, читал текст роли и ждал своей первой сцены с отцом Наместником монастыря (напомню, я играл роль главного казначея).
Это случилось сразу после обеда. Нас вдвоём привели в настоящий летний кабинет Наместника монастыря, весь заставленный осветительными приборами, дополнительным реквизитом и людьми. Всё в этом достаточно обширном помещении шевелилось и блестело. На полу кабинета тут и там лежали многочисленные кабели, разной толщины и расцветки, по диагонали были проложены рельсы для камеры и сама камера, с сидящим около неё оператором, стояла на рельсах. В общем, подготовка объекта к съёмкам шла полным ходом. Режиссёр сидел в наместническом кресле и постоянно поглядывая на часы, что- то очень тихо нашёптывал на ухо своему помощнику, второму режиссёру. На столе перед режиссёром лежала шипящая рация и рядом с ней стоял огромный, красный, громкоговоритель. Вслед за нами в помещение вошёл отец Варсонофий. Поздоровавшись с нами (актёра игравшего Наместника монастыря звали Анатолием) он поспешил к столу, где расположился режиссёр. Мы пошли следом. Антон Александрович был, как всегда на съёмочной площадке, очень собран, краток и категоричен. Он вежливо пригласил отца Варсонофия присесть рядом, а нас двоих актёров участвующих в сцене оглядел недоверчивым и критическим взглядом. Он усадил Анатолия в кресло Наместника, а мне подробно объяснил, откуда я выхожу, куда подхожу и где произношу текст.
- Надеюсь, слова роли вы выучили, и мы не будем из-за этого разбивать сцену и терять драгоценное время, давайте прорепетируем первую сцену... Юра (это главный оператор), если свет готов, можешь посмотреть, мы делаем световую репетицию. Внимание, репетиция!
- Полная тишина на площадке, не дай Бог у кого зазвонит телефон, начинаем репетицию.
Второй режиссер дал команду в рацию для всех творческих и технических служб, обслуживающих сегодняшний объект.
Как перед прыжком в ледяную воду я резко вдохнул и выдохнул воздух, чтобы быть свободным, чтобы ловить на лету все замечания режиссёра, чтобы не вываливаться из света, чтобы ни на долю секунду не опережать и не тормозить ритм сцены, чтобы быть в точно указанной точке сценического пространства, в точно указанное оператором время, чтобы ни на сантиметр не вальсировать головой вправо и влево при укрупнении лица; оставаясь при всех этих задачах, свободным и естественным. Эти технические детали не должны были мешать мне выполнять и психологические задачи данные режиссёром, а для этогонужно было напрячь всё своё внимание, сосредоточившись только на проживаемом отрезке роли. Поэтому я резко вдохнул и выдохнул воздух, и окунулся в совершенно другой мир. Но сам я остался ещё самим собой.
Я подошёл к столу Наместника и, увидев перед собой вопрошающие глаза актёра Анатолия, хорошо поставленным голосом (словами зазубренной роли) стал доказывать ему о необходимости капитального ремонта монастырской бани. Как будто он сам этого не знал и просил подписать документ на выделение денежных средств на этот самый ремонт. Подтверждая свои слова энергичными взмахами рук перед лицом отца Наместника, я, как мне казалось, убедил его и довольный этим обстоятельством плюхнулся на стул, рядом с ним.
- Стоп, - зло скомандовал режиссёр.
Потому, что оператор ни за что не хотел встречаться со мной взглядом, я понял, что первая репетиция не удалась.
- Никуда не годится! Полная ерунда! Немешаев, ты чего перед лицом Наместника руками машешь, как торговец на базаре и орёшь... где ты слышал, что бы в монастыре орали?
- Ну, такое тоже бывает, - осторожно вставил Варсонофий.
- Может и бывает... может и бывает, но не так и без рук... Анатолий, а вы почему позволяете с собой так разговаривать, у вас же сан больше и вы старше... Нет ребята это всё не так делается... Мы же говорили - у них другие, не бытовые взаимоотношения, они ну... выше некоторых обстоятельств, а вы базар тут какой-то устроили... и вообще Юра, картинка мне не очень нравится, как то лубочно получается, мы же не сказку снимаем ...
Пока поправляли свет,  я и Анатолий подошли к отцу Варсонофию. Он по отечески посмотрел на нас и смутился.
- А как бы в данной ситуации вы поступили, - перебарывая его и своё смущение, спросил я.
Отец Варсонофий долго теребил пуговицу на своём джинсовом костюме.
- Знаете, как то не так... я бы сначала расположил отца Наместника, подготовил его, а простите, так как вы просите, наш Наместник из кабинета прогонит, да ещё матерком приложит.
- Правильно батюшка говорит, - продолжил всё на площадке слышавший режиссёр, - с болью в душе надо, не для чужих, для своих просишь, и надо так попросить, что бы не отказал... а денег-то мало! И руки спрячь, что бы я их вообще не видел в кадре. Готовимся ещё к одной репетиции.
Я смотрел сквозь зарешёченное окно кабинета и видел, как на улице медленно таял снег. С деревьев, с решётки окна, на землю капали крупные, тяжёлые капли. Стало тоскливо. Я ушёл на заданную точку и думал только о своих руках.
- Начали - раздалась команда режиссёра и, оттолкнувшись от пола, я медленно подошёл к Наместническому креслу. В глазах Анатолия я увидел настороженность. Я чётко контролировал положение своих рук, надёжно спрятанных за спиной, это придало мне уверенности, и я уже было открыл рот, что бы «с болью в душе», как и просил режиссёр, произнести первую фразу, но вдруг с ужасом понял, что не помню её. Я отчаянно попытался спасти ситуацию и своими словами передать смысл просьбы, но тут же понял, что не смогу этого сделать как монах и что за приблизительность режиссёр меня «просто убьёт», в эти секунды я забыл про руки и они к ужасу Анатолия выскочили из-за спины и «заплясали» перед его лицом, при полном моём молчании.
- Во-о-он из моего кабинета - заорал как генерал на параде, Анатолий. Он вскочил с Наместнического кресла и вытянув руку вперёд, ещё раз прорычал.
- Вон... нехороший подлец!
Руки у меня сами собой спрятались за спиной, голова спряталась в плечи и прояснилась, полностью вспомнился текст, я низко поклонился и тихо прошептал:
- Простите, отец Лукиан, простите нерадивого!
- Выйди и зайди, как подобает, распустились тут...
Я медленно вышел из кабинета, после стука и разрешения вошёл вновь, поклонился и подойдя к Наместнику Лукиану, приложился к его руке. Только после этого я посмел украдкой взглянуть в подобревшие Наместнические глаза.
- Разрешите задать вопрос отец Лукиан?
- Знаю, что хочешь денег просить... а я не дам, сами изыскивайте, ишь баньки им захотелось - абсолютно не по тексту шпарил Анатолий.
- Но, простите батюшка, зима наступает, простуды, болезни... банька, сами понимаете... - подыскивая необходимые слова, медленно говорил я.
- Нет, не понимаю, отец Тимофей, вот на утепление крестильной денег не можем изыскать, а на комфорт монахов я должен найти деньги... В первую очередь о других надо думать, а уж потом о собственном улучшении... в конце концов. Тимофей, кто у нас деньги должен изыскивать, ты или я? Находи этих, как там, инвесторов что ли... живи современными реалиями... под лежачий камень вода, знаешь ли, не потечёт... А то денег им на баньку надо, под краном помоетесь... вот крестильную утеплишь, тогда приходи. Да, кстати, ты слышал, что на моторной лодке мотор глохнет, смотри, без рыбы зимой останетесь... Баньки им захотелось, ступай.
Я подошёл к Анатолию и когда он подавал мне правую руку, чтобы я приложился к ней, на его среднем пальце я увидел золотое обручальное кольцо. Я оторопел и поднял полные удивления глаза на батюшку.
- Что ещё?! – грозно спросил он.
- Простите батюшка, простите меня неразумного... но, а ... вы разве женаты?- спросил я, показывая глазами на обручальное кольцо забытое актёром Анатолием на пальце. Отец Наместник покосился на свою руку, улыбнулся, встал с кресла и медленно повернулся ко мне спиной. Затем он развернулся и вновь сел на Наместническое кресло. Абсолютно спокойным тоном он полюбопытствовал.
- Что ты спросил, Тимофей?
- Я Батюшка об обручальном кольце на вашем пальце.
Наместник побагровел и слегка привстал с кресла.
- Что-о! Я не понял?! О каком кольце... на моём пальце?
Он вытянул правую руку, пальцы которой были абсолютно чистыми.
Я весь сжался.
- Ах ты! - заорал навесь монастырь Наместник. - Ах ты! Поганец! Вон отсюда... и чтобы ноги твоей больше не было в моём кабинете...
Выбегая из кабинета, я слышал, что какой-то предмет полетел мне вслед и, ударившись о стену, разлетелся на куски.
- Учти гадёныш, ты больше не казначей!- прорычал отец Наместник и я со стуком захлопнул дверь в его кабинет.
- Стоп - перекрикивая актёра, закричал режиссёр. - Стоп!
На съёмочной площадке наступила полнейшая тишина, наверное, никто не знал, как реагировать на наше «мастерство» и все искоса поглядывали на режиссёра.
- По тексту полная ерунда, надо ближе к сценарному тексту, ближе к материи... ну а так?...что вы скажете, батюшка Варсонофий?
- С кольцом смешно вышло, но если по честному, в целом мне понравилось.
- Вот именно, что в целом - режиссёр очень близко подошёл ко мне и очень громким шёпотом отчеканил:
-Ты у меня Немешаев до комикуешся, понял, комедии он тут устраивает... Анатолий молодец. Так, группа готовимся к съёмкам, костюмы, грим поправляем быстрее. Анечка звук пишем, следите за текстом...Эти шалопаи такое наговорят, потом не привяжемся...
- Внимание группа! Полная тишина, пишется живой звук, Камера!
- Есть камера!
- Мотор?
- Есть мотор!
- «Спасайся брат», сцена в кабинете у отца Наместника, дубль первый, (хлопушка)
- Начали...
И начались съёмки. Трудные и лёгкие, длинные и короткие, грустные и весёлые, удачные и не очень. Дубль летел за дублем, час бежал за часом. За это время я так свыкся с монашеским одеянием, что оно показалось мне даже и удобным. И волосяной покров на голове и лице перестал обращать на себя внимание и более того, он придавал мне какой-то мудрой человеческой уверенности на площадке и в кадре. Парик, борода и усы сняли с меня современную дёрганность, торопливость, расхлябанность и неуравновешенность. Я на время неожиданно что-то понял о себе; о суетности своей жизни, о своей мелочности, эго центричности и грубости, проявленной к близким и совершенно посторонним людям. Сидя в костюме монаха в перерывах между съёмками я отчётливо вспоминал, как часто бывал несправедлив к людям и там, где мог бы и должен был с радостью уступить, я упирался, как баран дополнейшей своей глупости. А там где нужно было простить, злопамятствовал, накручивал и терял, терял, терял; время, друзей, родственников, себя. Я вдруг явственно увидел в себе этот ужасно коверкающий человека, пафос. Эту страшную духовную болезнь, когда человек живёт исключительно собой, своими запросами и интересами, когда окружающий мир он видит преломлённым и исковерканным, сквозь искажённые призмы своего болезненно уязвлённого себялюбия.
Как это легко увидеть, понять и принять, здесь в монастырских стенах, окружённым атмосферой взаимного терпения и приятия,  но, как трудно вернувшись в свой мир, остаться таким же светлым и готовым к прощению человеком. Как трудно!
Дальше всё пошло, как-то намного легче, потому что стало понятней, что делать. Это понимание было, конечно, не безошибочным, но ведь у меня были на площадке учителя и помощники, и они исправляли все мои и моего партнёра промахи и ошибки. Съёмочный день, тянувшийся до этого удивительно медленно, полетел, как выпущенная птица, очень быстро. И хотя из кабинета отца Наместника, где все окна были зашторены, а свет искусственным, мы не видели, как наступил вечер, а за ним ночь, было понятно, что прошло очень много времени. И когда был сыгран последний дубль, до уха долетела долгожданная фраза второго режиссёра:
- Съёмочный день закончен, спасибо актёрам и всей съёмочной группе за плодотворную работу, - я и все на площадке почувствовали страшную усталость, вдруг показалось, что ещё на один дубль просто не хватило бы сил. Я вышел из порядком приевшегося кабинета Настоятеля монастыря на свежий воздух, в кромешную темноту и увидел над собой чёрно-синее небо, усыпанное яркими звёздочками. Снег растаял, воздух был мокрым и холодным.
- Хорошо, завтра солнышко будет, - сказал вышедший и стоявший рядом отец Варсонофий.
- Для вас хорошо, а для нас это ужасно плохо - тяжело вздохнув, сказал режиссёр из темноты.
- Почему же для вас солнышко плохо?
- Потому что, отец Варсонофий - учтиво ответил Антон Александрович - завтра утром доснимает сегодняшнюю сцену во дворе монастыря, которую сегодня начали снимать без солнца и везде лежал снег... ну солнце сделаем, да Юра, а вот, как со снежком?
- Да не волнуйся Антон Александрович, и снежок сделаем, я так прострою сцену, что его немного понадобится...
Отец Варсонофий подмигнул мне своим весёлым и совсем не уставшим глазом.
- Вон какие у вас проблемы... ну если я больше не нужен сегодня, то храни вас Бог. До свидания.
Все стали прощаться с монахом в современной одежде искоса поглядывая в сторону дороги, откуда должны уже были показаться глазки автомобилей. Ещё час с небольшим нам всем предстояло трястись по просёлочным дорогам до гостиницы, раздеваться, разгримировываться, мыться, чтобы через несколько часов ситуация повторилась ровно в противоположной последовательности... но эти ощущения были уже приятными и даже желанными.
Улёгшись на широкой кровати и потушив свет в номере, я ощутил непреодолимое желание, чтобы быстрее наступило утро, чтобы быстрее одеть монашеский костюм, быстрее загримироваться, быстрее увидеть отца Варсонофия и стены монастыря, быстрее в этот интересный, строгий и дружелюбный мир. Мир света и искренней веры в добро и справедливость.

 
Автор: Валерий Немешаев, актер, писатель, г. Санкт Петербург, Россия
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
Реклама
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст