Истории из жизни

Между небом и болью


Между небом и болью
Автор фото: Кира Бородулина

Я вернулась в родительский дом почти с того света и до сих пор не могу этого осознать. После операции нужен уход, конечно. Мама варит мне водянистые кашки и простенькие нежирные супчики, я читаю Кинга за сараем, лежу на лавке, качаюсь на качелях, дышу свежим воздухом. Сплю по девять часов в сутки, пью гранатовый сок и травяной чай. Не жизнь, а санаторий, только слабость и побаливает разрезанный бок.
Казалось бы, аппендицит - банальная штука, почти у всех бывает, и мама всю жизнь боялась. Что будет у нее, потому что знала несколько историй с летальным исходом. Промедление с операцией чревато перитонитом, от которого умер Пушкин, а бывало, что этот гнойный отросток разрывался прямо в руках у врача во время операции. Гной попадал в кровь, заполнял брюшную полость, и было уже поздно пить боржоми. И все равно маму это не миновало - в виде меня. Мне же легче было представить, что меня пырнут ножом.
Вот я и угодила под нож.
Начиная с февраля, часто писала о смерти. Вообще я нередко о ней писала и вроде как помнила, не боялась, думала. Как христианину и должно, но коснется - всегда не готов. Она всегда приходит внезапно, как ее ни жди.
Никола летний. Проснулась в девять утра от рези в желудке. Такое случалось все чаще, но помогал альмагель или прием пищи. Последнее надоедало, ибо уже перестала понимать, когда желудок просит есть, а когда просто болит. И вроде уже сыта, но если поем еще, проходит. Где-то с ноября прошлого года приступы этого странного «голода» стали регулярными. В этот раз я даже таблетками объедалась, мумием запивала, с работы отпросилась... лежала, читала. Легчало мне на полчаса, потом опять. Все, думаю себе, завтра зайду к маме, возьму карточку и пойду к терапевту, за направлением к гастроэнтерологу. Даже кишку эту согласна проглотить, надо провериться.
В семь позвонила мама. Я лежала на диване, слушая Милен Фармер.
- Ну как, тебе лучше?
- Да не особо. Теперь почему-то в правом боку закололо.
- А желудок не болит?
- Вроде нет.
- Кир, надо скорую вызвать. Это похоже на аппендицит.
- Да ладно, мам! - дичь какая! С чего вдруг у меня аппендицит?! - Пройдет щас.
- Нет, я все-таки позвоню. Пусть папа к тебе приедет, я рыбки сделала с картошечкой, поешь...
- Да ем каждые два часа!
Папа приехал, прилип к окну. Скорая ехала час. У меня уже все прошло, только слегка тянуло за бок. Взялась мыть посуду, оказалось тяжеловато.
Две девчонки, одна совсем молоденькая, другая постарше. Пощупали, помяли, поспрашивали. Все бы ничего, да температура 37,3.
- Ну что, прокатимся? - они переглянулись.
- Поедем, исключать аппендицит. Долго не собирайся, тапки, телефон, паспорт. Деньги на обратную дорогу.
Впервые еду на скорой. Девчонки с шофером обсуждали Пауло Коэльо, который никому не нравился. Та, что помоложе, сидела со мной, читая книгу с телефона, а старшая периодически интересовалась моим самочувствием:
- Когда трясет на дороге, болит живот?
- Нет...
У меня вообще все прошло, но это явно никого не радовало. Лишь вернувшись домой из больницы, я прочла в интернете, что если боль утихает – процесс идет с осложнениями. В больнице меня не пугали и просвещением не утруждались.
Всю дорогу молилась, чтоб все обошлось. Очень уж мне не хотелось не то что оперироваться, а именно лежать в больнице. Никогда не лежала, если не считать операции на глаза, когда мне было семь месяцев и, слава Богу, ничего не помню. За двадцать восемь лет ни разу... и не тянет. Рисовалось убожество, храпящие соседи по палате, пристающие с трепом, скудное питание и загаженные туалеты. Не говоря уже об отлежанных боках и смертной тоске.
Привели меня в приемную, появился щупленький, нерусский хирург, велел лечь на кушетку, пощупал мое многострадальное пузо, поспрошал симптомы. Кровь-мочу сдать, конечно. Туалет оказался на удивление чистым. Тишина и покой. Температура подскочила до 37,6, а во рту появилась страшная сухость. Мучительно хотелось пить. Сидела в приемной, ждала обработки анализов, вертя в руках мешок с кроссовками. В соседнем помещении сидела пожилая женщина с двумя мешками всякой всячины - даже бутылка воды торчит, как я непроизвольно заметила. А ее домой отправили - мы вас не положим, анализы хорошие. А человек готовился! Собрался добросовестно, не то что я, с плюшевыми чунями и мобильником.
Потом появилась женщина с запойным мужем, которого рвало чем-то черным, и она всерьез опасалась, что он помрет, а он наотрез отказался ложиться в больницу. Ей популярно объяснили, что это не кровь и если бы в желудке была кровь, он бы уже не вставал, а тут - на своих двоих пришел. И если он ложиться отказывается, жену никто слушать не станет. Мужик ускакал, а женщина расплакалась в приемной.
- Если он умрет, я же себе никогда не прощу...
Появился мой чернявенький врач, посмотрел результаты анализов.
- Мы вас оставляем. Подозрение на аппендицит.
А мы не готовы!
- Ну, я твои кроссовки заберу? - папа. Приехал следом за скорой.
И осталась я в одних тапках, с телефоном и паспортном, веером ненужной карточки и устаревшим полисом. В джинсах экс-мужа сестры и в футболке одного из внуков крестного. Почувствовала себя как в тюрьме. Меньше тридцати рублей баланс. Позвонила Кате. Сказала, что завтра петь не смогу - не знаю, с кем я там, но можешь выйти?
- По-моему ты вообще одна. Выйду, что ж делать...
Еще битый час оформляли мои бумаги. Потом отправили к постовой сестре и там оформляли. В палату номер шесть, идите, ложитесь на свободную кровать. Супер!
В коридоре и в палатах было уже так тихо, словно глубокая ночь. В шестой палате вообще темно, все спали. Я не разглядела, сколько всех, легла на первую попавшуюся кровать, которая оказалась не скрипучей, не продавленной, не впивалась торчащими пружинами в больной бок. Только подушка комками, но это мелочи, которых я тогда даже не заметила. Лежу и думаю невеселые мысли. Даже если операция (скорее всего) плевая, от наркоза можно не отойти. Всякое бывает, на все воля Божья. Господи, неужели Ты позволишь мне ТАК умереть?! Так и не проснуться... причастилась восемь дней назад, вроде не успела начередить, но стало мучительно стыдно за пропущенную службу Вознесения (видите ли, устала я!), за то, что прошла мимо безногого инвалида на пересечении Советской и Красноармейского, потому что не было мелочи (а почему мелочи?!), за нежелание молиться, читать, познавать. Жить христианской жизнью. И поняла я тогда страшную вещь: не принял Господь эту череду формальных покаяний перед частыми причастиями, а вот перед лицом реальной опасности (если не смерти) исповедь была бы совсем другой. В идеале она такой и должна быть всегда. А значит, мы не готовы. Мы и каемся так, будто у нас еще сто лет в запасе - как же, неуж-то Господь в одночасье приберет! Не верится же, кого угодно - только не тебя.
Пришел еще один доктор - на этот раз большой, с кудрявым русым хвостиком. Бесцеремонно врубил свет, перебудил спящих. Помял мой болезный живот. Боль в правом боку еще стреляла за его рукой, а во рту просто Калахари.
- Не ешь и не пей, - встал и ушел.
И все понятно. Теперь уже точно.
- Во, проснешься - уже новый человек лежит, - это соседка справа.
Я уж испугалась, что заняла чужую кровать, но меня разубедили.
- Щас цыганочку оперируют, тебя после нее, наверное.
Про цыганочку я слышала. Двадцать один год девчонке. И у нее тут весь день многочисленная родня толклась. Вскоре ее привезли - голую и стонущую. Меня так трясло, что я куталась в одеяло.
- Не волнуйся, все нормально, - успокаивала меня сонным голосом Жанна, - у меня были дела и похуже. Мне делали в железнодорожной аборт...
Меня еще больше затрясло. Не могу об этом спокойно слушать. За мной пришли. Описали ценные вещи - телефон, ключи с флешкой и цепочку с крестиком.
- А крестик оставить можно?
- Нельзя.
Как ни странно, меня это несильно испугало. И так молишься не умолкая, и до самого наркоза, очевидно, будешь...
Раздеться пришлось совсем, только на ноги какие-то тряпки намотали. Легла на стол, до пояса прикрыли, ноги ремнями стянули, а руки вообще как на кресте -хорошо, что не гвоздями. Если б меня так не пристегнули, я бы, наверное, до потолка подскакивала - так трясло лихо. Тропари про себя пела всем, кому помнила.
- Музыку что ль включить? - появилась какая-то сестричка, врубила приемник. Забавно: видать, операции под музыку делают, как в «Городе ангелов»...
Милицейская волна. Не помню, что там играло, но от молитв меня это не отвлекло. Очки я оставила в палате и, разумеется, видела только потолок, но угадывалось присутствие еще нескольких человек.
- Ты звонила анестезиологу?
- Нет, я думала, ты позвонил... А, начинайте без него!
Заходил ко мне в палату - милый дедушка, у меня к таким старичкам больше доверия, чем к молодым. Надеюсь, он не в маразме. Спрашивал, есть ли аллергия на лекарства, просил заполнить какие-то бумаги, которых я без других очков не разгляжу, о чем ему и сказала.
- Ладно, это все формальность, главное подпись.
Подписала. Насколько успела разглядеть - ФИО и паспортные данные или прочая ерунда такого сорта.
И вот этот дедушка, наконец явился. Медсестра стала намешивать эликсир моего забвения под его руководством. Слышала какие-то названия лекарств, музыку из приемника, а потом...
Тьма, боль, храп. Чувствую, меня перекинули с каталки на кровать. Значит, жива. Значит, не сплю. Дрожь била - тетя Валя накрыла поверх теплого одеяла своим халатом, потому что еще одно свободное одеяло досталось замерзшей Жанке.
Кошмарнее ночи не припомню - логическое продолжение кошмарного дня. Наркоз начал отходить, болело все жутко, во рту даже намека на слюну нет - язык присох к зубам, а пить нельзя. Всю ночь тетя Зина бдела, чтоб я не подтягивала ноги к животу, дабы облегчить боль:
- Себе хуже делаешь, опусти ноги! Так спайки образуются, должно все быть ровно и заживать в прямом положении. Опусти ноги!
Я удивлялась сквозь сон и боль - неужто она совсем не спала? Под утро дала мне святой водички попить. Жанку вырвало - говорили, после наркоза дело нормальное. Меня потом тоже, да я не успела тетю Зину предупредить - так и стошнило на пол в три захода.
- Вы, наверное, решили на весь год наесться, - увидев это безобразие, сказал врач.
Да уж, лопала я накануне все что нипопадя.
Кошмар продолжился, когда я пробовала вставать - сказали, надо как можно скорее начинать ходить, так быстрее заживет. Жанка уже во всю расшивала по палате, повиснув на заботливой руке тети Зины.
- Кир, это ничего, что мутит, - сказала цыганочка, - меня тоже мутило, когда встала, это нормально.
А меня опять вырвало. И когда приехали мои, и я пыталась доползти с ними погулять во дворик - благо по пути был мужской туалет.
- У вас своего нет, что ли? - недоумевал мужик в тельняшке.
Я стояла над раковиной, а заплаканная Вера стояла надо мной.
- Он в другом конце коридора, мы не дойдем...
Видимо, сказалось отравление таблетками и мумием накануне - тошнить уже было нечем, только кислотной желчью.
- Лучше бы со мной все это случилось, - шмыгала носом сестра.
- Тебе и так досталось, подумать страшно...
- По грехам моим нормально. Тебе-то за что?!
Я уж поняла за что. Много до операции передумала, да и вообще... может, не за, а для? Нашли святошу. Коль верующий, Господь так и будет вразумлять, на белом коне по жизни не проскачешь.
Не помню, что было до вечера. Видимо, я лежала, а тетя Зина и Жанка меня пилили, но я плевала. Когда в вечерние часы пришла мама, и я попробовала встать, меня опять стошнило. От этих приступов у меня уже дико болело горло и, не переставая, трещали швы.
- Хорошую вы дочку воспитали - скромную и терпеливую. Но так жить сложнее. Нельзя ее в таком состоянии оставлять, - сказала моей маме пробивная тетя Зина, - найдите врача, он тут, на втором этаже.
Мама нашла. Врач вколола мне церукал от рвоты и велела просить обезболивающее, как только будет необходимость, в процедурном кабинете.
В полусне закончился день, ночью не мешал храп. Я бы спала и спала.
На следующий день стало лучше. Хотя бы не тошнит - и то здорово. Мои приехали только раз, привезли кроссовки и оставили их мне, поводили меня по двору, но мне было еще тяжело ходить так долго. А сидеть и лежать еще вреднее. «Я часто не верю, что будет зима, когда мажу сгоревшую спину кефиром». Вот и мне не верилось тогда, что я снова сяду на велик, смогу плавать и прыгать, быстро ходить, как я люблю. Казалось, теперь такая немощь навсегда, и боль никогда не пройдет.
Обезболивающее я клянчила трижды в день, вся задница в синяках. В вене был катетер, так что они не слишком исколоты. Голову мыла в раковине - благо, волосы короткие, но прилеживались от подушки так, что торчали как перекрученные антенны. Фиолетовые штаны окончательно повисли, футболка провоняла конским потом (забыла маму попросить принести посвежее). Еда вполне нормальная - для болящего, разумеется, здорового мужика этим не прокормишь. До меня не сразу дошло, что чувства вкуса и запахов у меня как-то мутировали. Когда приехала Танька с букетом ландышей (раз тебе ничего нельзя, то нюхай!), все тетки в палате млели и говорили, что пахнет аж до коридора. А я едва ощущала запах, приблизившись вплотную. И еда - некоторая казалась мне безвкусной, но отвращения не вызывала. Разве что макароны - утешает, что даже я готовлю лучше...
У Жанки в ее двадцать один уже трое детей. Первую девочку она родила в четырнадцать - их рано замуж выдают. Маме тридцать девять, и когда цыганочка узнала, что моей сестре тридцать восемь, просто обомлела. Мама вообще произвела фурор - шестьдесят один ей никак не дашь.
- Кир, а тебе двадцать девять?!
Не скажешь, знаю.
- Ты, наверное, спортом занимаешься, - сказала тетя Зина после Жанкиных удивлений - она-де не может так ногу задрать и даже на толчок сесть.
- Плаваю много, - хотя уже не так много, позорище. Но все-таки шевелюсь.
Однако процесс выздоровления у Жанки шел быстрее. Мы смутно догадывались, что у нас разные аппендициты и видимо, у меня сложнее, но это все только догадки. Жанкин распознали далеко не сразу - мучили ее тут весь день, к гинекологу отправили даже. А мой накрыли быстро и единогласно. Оперировал нас, похоже, Валерий Золотухин - хирург-священник, тот самый с русым хвостиком, что осматривал меня последним. Он же здесь и в храме служит - были там и с родичами утром, и с Танькой вечером.
Что до смертной тоски - вот вам больничный анекдот от тети Вали:
«Космонавты страдают целым рядом профессиональных недугов. Тут и лунатизм, и метеоризм, и звездная болезнь, не говоря уже о венерических заболеваниях».
Кроме меня, правда, никому смешно не было. Тетя Зина и Жанка любили юмор попроще - цыганочка вообще не отлипала от индийских фильмов с танцующими сковородками, когда ей оплатили мобильный интернет. Я за вечер послушала альбом Unreal «Темные территории», который недавно поселился в моем плеере из желания найти новую музыку. Да уж, актуальненько!

Новую жертву кладут на алтарь,
Шёпот заклятий режет, как сталь,
Хладный огонь души вырвет из тел.
Раб одержимый, забудь о кресте.

Высохшие вены,
Призрачные тени,
И в пустых глазах
Поселился страх

До самой смерти
В спасенье не верьте!

Плеер разрядился, так что я отдала Жанке наушники, чтоб она хоть спать не мешала своими фильмами, которые смотрела до двух часов ночи, дабы абстрагироваться от многоголосного храпа. Мне бы хоть от чего-нибудь абстрагироваться - Жанку нейтрализовать!
Ее выписали на день раньше, чем меня. Она вызвала себе такси и укатила. А у меня по вечерам поднималась температура выше 37, что, по словам врача, не есть нормально. Она и дома держалась так дня два.
Привезли к нам женщину с паховой грыжей. Только в декабре пупочную вырезали. Тетю Зину и тетю Валю выписали на следующий день. А вечером на тети Зинину кровать улеглась Яна, которая просто жутко напоминала Катю – не внешне, а голосом, интонацией и юмором. Ей тоже двадцать девять, у нее муж и семилетняя дочка и работает она на заводе «Октава». Температура 38-39, под ребром колет, а ничего найти не могут. По вечерам, когда старшие женщины засыпали, мы с ней тихо читали под одной лампой и временами над чем-то посмеивались.
В предпоследний день моего пребывания в больнице привезли (с оглушительными воплями медсестры, толкающей каталку) бабушку 92-х лет, совершенно слепую, из интерната. Никого с ней, да еще подозрение на желтуху. Некоторых моих соседок озадачило, имели ли право ее к нам поселить с такими-то подозрениями? Разумеется, она еще и слышит плохо, так что приходится ей все кричать.
- Бабуль, как ты сегодня? - новый старый доктор во время обхода.
- А это кто? - подозрительно спросила бабушка.
- Да так, мужик с улицы, пришел твоим здоровьем поинтересоваться!
Доктор узрел у бабушки татуировку «Инна+Коля».
- Да, это еще в тридцать восьмом году! - ответила бабуля. - Тогда было модно, все кололи.
Еще в день поступления доктор внушал бабуле, что она тут такая не одна – все лежат, все больные, так что не ворчать, не стонать, не мешать никому.
- А если я захочу молитовку почитать?
- Про себя, - доктор был неумолим.
- Я бы про себя с удовольствием почитала, да про меня там ничего не написано...
Доктор потом всем кого встречал в коридоре, пересказывал эту бабушкину шутку.
Памперсы она называла панцирем, чем напомнила мне мою бабушку. У той тоже адриптор вместо адаптера, а вальфеган вместо Фольксвагена.
- Панцирь мне надо надеть...
- Да наденем хоть латы, бабуль!
Однако, вопреки ожиданиям, бабушка нам беспокойств не доставляла - в ночное время даже меньше остальных храпела, правда громко постанывала во сне.
Оказалось, у меня флегманозный аппендицит. Медицинская энциклопедия объяснила это менее доходчиво, чем интернет. Существует три стадии: катаральный, гнойный и флегманозный. При первой происходит только небольшое уплотнение аппендикса, которое трудно диагностировать, но возможно вылечить. При гнойном появляются гнойники - такой был у Жанки. А при моем аппендикс уже весь заполнен гноем до такой степени, что расплавляются стенки, и гной того и гляди прольется в брюшную полость, и может быть большой кирдык. Очень большой, вплоть до летального исхода. Я вспомнила этот стремительный рост температуры, вдруг появившуюся сухость во рту, утихшую боль... каких-нибудь полчаса промедлений и нет Кирюхи. Меня, можно сказать, выдернули с того света.
Мои были в ужасе, прочитав распечатку. Я никак не могу понять, почему они меня так любят. И не только они. У меня замечательные друзья, готовые все бросить и увидеть меня даже такой. Из храма звонили - просто спрашивали о самочувствии, а не так: ну, когда ты выйдешь уже, бросила нас прямо под Троицу! Катя была поражена, что я звоню аж из больницы - так, дескать, боишься подвести, еще б из гроба позвонила! А, не справляетесь? Ну ладно, щас встану, прибегу! Светлана Михайловна звонила вечером, проболтала со мной битый час за свой счет. Телефон почти не умолкал. И это так удивительно - здоровый никому не нужен, а за больного все волнуются!
И вот, я снова в этом мире. Снова маленькая комнатка у родителей, качели за сараем (на второй день было уже не больно качаться, а на третий даже прошлась в магазин, хотя было тяжеловато). Я думала, эти времена ушли навсегда.
- Вот так, оставишь тебя одну, - говорили родичи, - а ты себя угробишь.
- Что если б я тебе не позвонила тогда? - мама. - Ты бы так и лежала, терпела бы? конечно, у тебя же всю жизнь болят то глаза, то спина, привыкла терпеть. Другой бы уж на стенку залез, а ты - ничего, нормально. И дотерпелась бы.
Все управил Господь. Настучал по макушке, но оставил здесь еще покоптить. И зачем? Как мне теперь жить и что менять? Отчасти понятно - стать нормальной христианкой, собрать в кучу мозги, учиться, познавать и не рвать сердце надуманным сочувствием. Но может быть что-то еще? На что еще указывает Господь, а я не вижу?
Как только оклемаюсь, буду каждое воскресенье ходить в храм и ни в коем случае не пропускать праздничных служб. Буду читать вечернее правило. Поститься не только телесно. Пока хватит, а то наобещаю с три короба да надорвусь.
Разбирала тут свой хлам. Подумать только, целая жизнь! Тексты и интервью всяких музыкантов - как мы с Настиком заслушивались этой тяжелятиной, копались в лирике, информации и чем только не! Зачитывались Кингом, общались стихами. Римкины письма - бумажные, с посылками дисков. Фотографии Вероники и Фарида - какими посланиями мы обменивались, как содержательно общались! А с турчанкой даже книги вместе читали и обсуждали! Давно она, кстати, не пишет. Сколько материалов по английскому - думала, все раздала. Почти шесть лет саморазвития в большей степени, чем заработка. Институтские распечатки давно сортированы по пакам-конвертам, и я их даже не трогаю - они как спрессованные куски никому ненужного знания, с особым запахом, который нет желания снова ощущать. Серебряная медаль выпала с высокой полки, и треснуло прикрывающее ее стеклышко. Жаль, ну да ладно. Кому она в итоге нужна? Диски, книги, иконы, плакаты... все это что-то говорит обо мне, о следах в душе, о вехах жизни. И ведь была она - пусть менее насыщенная, чем у большинства, пусть внешне однообразная и мало кому понятная.
Богословские курсы... будете вспоминать, как нам здесь было хорошо, - говорил отец Игорь. Двухгодичные - затянулись на три года и еще не закончились, а нас палкой не выгонишь. Правда ведь, хорошо!
Ноты из музыкалки. Мало она дала мне для церковного пения, но для понимания музыки в целом - очень много. И там было хорошо, хоть и возвращалась каждый раз, чувствуя себя глухней и тупицей.
Сколько хлама пришлось бы моим разбирать, если б я померла! А дневники... ужас! Много пожгла, и это не просто красивый образ, как водится, пережитый сначала на бумаге. В какой-то момент дошла до этого в реальности. Комната маленькая, не хотелось захламляться. Не хотелось натыкаться на куски той жизни, которую предпочла бы забыть. А в этом блокноте первое причастие. В этой тетради - окончание института. В этой - первая свободная осень. Если копнуть совсем старые и уже неинтересные, неактуальные, когда я была совершенно другим человеком - воскресные посиделки с девчонками, поездка в Питер с Танькой, общение с Димкой в институте, попытки игры в его группе.
И сейчас мы вернулись на четыре года назад - к неопределенности, но более-менее ощутимой готовности что-то изменить.
Я тебя слышу, Я все понимаю, не торопи события. Подпись: Бог.
Я радуюсь мысли, что до меня дошло, как заканчивать шестой роман и, разумеется, меня это воодушевило - надо только сесть за комп. Заставить себя погрузиться в почти забытый за год мир... а зачем? И за этим я выжила - чтобы писать бесконечные, никому ненужные сказки, оправдывая свое пустое существование? Допишу этот, задумаю новый, так и буду придумывать жизнь вместо того, чтобы жить ее. Господи, зачем это все? могла бы уже быть с Тобой... и стало бы мне светло и хорошо, наверное.
Но мои такого не заслужили. Пережили бы, но за папу мне страшно. Так и вижу, как он завял бы, состарился бы мгновенно, погас. Да и у Веры по сути никого больше не останется - племянник вырастет и у него будет своя семья. С Ромой они хоть и женаты, но общих детей нет, ничего их не связывает - каждый трясется над своим и раздражается чужому.
Мастер я всех учить и заставлять о чем-то там задумываться, а сама не знаю, что делать с собственной жизнью. Но пока она есть, что-то сделать можно...

 
Автор: Кира Бородулина, г. Тула, Россия
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
Реклама
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст