Истории из жизни

Бог не есть Бог мертвых, но живых


обложка книги: «Без любви жить нельзя»

Приближался 95-летний юбилей Анны Вячеславны. Я расстаралась, чтобы про нее сняли хотя бы небольшой сюжет для телевидения. И вот в нашу квартиру ввалилась съемочная группа.

— Где клиент? — деловито спросил незнакомый мне режиссер.

Я указала на дверь. В комнате Анны Вячеславны начался предсъемочный хаос — подключали аппаратуру, определяли места съемок. Наконец, внимательно посмотрев на старушку, режиссер сказал:

— Пусть сидит там, двигать не будем, а то рассыпется.

Перед камерой Анна Вячеславна не робела, потому что своими подслеповатыми глазами не видела ни ее, ни киношников. Она говорила уверенно, здраво, образно — так, как она говорила обычно. Моя соседка покорила всех с первой минуты. Режиссер стал делать знаки оператору, чтобы снимал только крупным планом. Монитор выдавал картинку, достойную кисти художника: морщинистое, с полуопущенными веками, лицо мудрой старицы.

Анна Вячеславна рассказывала про свою жизнь — то, о чем мы предварительно с ней договорились. Лишь изредка я подсказывала, что сказать дальше. Минут через сорок она изнемогла, от сухости во рту губы перестали двигаться. Отпив несколько глотков из любимой своей чашки, она, вздохнув, сказала:

— Вот сколько вздора наговорила. Лишь бы Женечка не увидел.

Все стали убеждать, что, наоборот, всё очень интересно. А растроганный режиссер попросил Анну Вячеславну сказать что-нибудь такое... ну, чего никто другой в силу, так сказать, ее почтенных лет не знает... Моя старушка не смутилась, прикрыла на минуту глаза, оперлась головой на локоть. И, подумав, устремила выразительный взгляд прямо на камеру.

— Когда зимой пришло маме время родить, в тот день отец нечаянно топором отрубил себе палец. Некому было затопить печь, мама родила меня в декабре в очень холодной комнате. Я часто болела и не чаяла дожить до двадцати лет. А проскрипела, вишь, почти до ста... Деточки! Я прожила длинную жизнь, видела начало и конец многих судеб. Некоторые начинались так туго и неладно... Но потом как-то выпрямлялись. Другие, наоборот, предвещали прекрасную будущность, однако кончались весьма-весьма печально. Всё в руках Божиих. Да... — вздохнула она. — Иногда затоскую, хочу кому-то позвонить — живой ведь в гроб не ляжешь... Возьму телефонную книжку — много там имен... А позвонить некому — все в могиле. Муж, родные, знакомые, сослуживцы... Это трудно пережить. Я стала никому не нужна... У моего дорогого сына Женечки, которому самому за семьдесят, своя жизнь...

Наступила пауза. Все подумали, что Анна Вячеславна заплачет, и режиссер решил прекратить съемку. Но она, как дирижер, взмахнула своей маленькой аккуратной ладошкой и твердо сказала:

— Я счастливый человек. Да-да... Умираю счастливой. Благодаря моей дорогой соседке. Девяносто лет мне пришлось жить, чтобы дождаться встречи с ней. Дорогая Наташенька... у меня таких прекрасных друзей никогда не было. Я всё, знаете ли, любила музэи, романчик почитать, пиэсу в театре посмотреть. А в церковь-то не ходила, — сокрушенно произнесла она. — Вы знаете, какие были времена. Опиум для народа... Дорогая моя соседка вернула меня к вере; мне теперь не страшно умирать. Совсем не страшно. Там... я встречу всех дорогих моих родных... И жду этого с нетерпением. Наташенька потом ко мне придет. И вы, деточки...

Звукорежиссер с оператором с усмешкой переглянулись, мол, крыша у старушки все-таки поехала! Анна Вячеславна замолчала, голова от старческой слабости склонилась на грудь. В комнате стало тихо-тихо. Наверно, все подумали о смерти.

— Нет, она не умерла, — успокоила я.

— Хоть и в коммуналке, повезло тебе с такой старушенцией пожить, — сказал мне режиссер.

— Очень.

— Как бы нам проходик снять? Она на ногах-то стоит?

Через полчаса, когда отсняли детали ее жилища для перебивки крупных планов в сюжете, я растормошила Анну Вячеславну и попросила пройти по нашему длинному коммунальному коридору. Анна Вячеславна послушно вышла из комнаты и, как обычно, слегка придерживаясь рукой за стену, медленно пошла на камеру. Но, видимо, от волнения она забыла свой маршрут на кухню, повернула направо раньше, уткнулась в стену, стала искать выход... Силы совсем оставили ее.

— Нет, всё... — выдохнула она и стала падать. Режиссер еле успел подхватить ее.

В полузабытьи Анна Вячеславна до вечера пролежала на своей кровати, а назавтра очень сокрушалась, что не попрощалась с киношниками. Сюжет, как говорили, вышел очень пронзительный. Особенно для меня. Я поняла, что Анну Вячеславну оставлять одну в огромной квартире больше нельзя. Мы жили вдвоем, но приближалось лето, я собиралась уезжать на дачу. В прошлом году у меня на сердце кошки скребли при расставании. Она и вида не подала, как тяжело ей остаться одной, пожелала хорошего отдыха. Я уехала за четыреста километров от Москвы на все лето. Но недели через две мне стало так муторно на душе, казалось, должно что-то нехорошее произойти. Я боялась, что слепенькая моя соседка оставит открытым газ, или устроит потоп, или дверь проходимцам откроет... Я не выдержала и вернулась в Москву. Когда я открыла входную дверь, Анна Вячеславна отработанным маршрутом на кухню проходила как раз мимо нее.

— Анна Вячеславна, жива!

— Кто это? Наташенька? Дорогая моя деточка... Я так молилась, так молилась, чтобы вы приехали, — всплеснула она ладошками. — Подарок! Божий подарок!

— Так вот кто меня отдыха лишил, молитвенница вы наша! — рассердилась я.

Анна Вячеславна, радостная, зашаркала на кухню ставить чайник. Так и осталась я на всё лето в Москве. Но теперь я не могла и на несколько дней отъехать: Анна Вячеславна слабела на глазах.

Через несколько дней заглянул, как всегда на полчасика, ее сын. Когда он уходил, я выдала ему, что больше не могу быть сиделкой его 95-летней матери, мне нужно надолго уехать, а старушку одну оставлять — бесчеловечно.

— И что же вы хотите? — сощурился он. — Она прекрасно себя чувствует.

— Вы должны ее забрать к себе, — отрезала я, а сердце заныло.

— Хм... Совсем она этого не хочет. Ей одной лучше.

— Она не одна, она со мной. И уезжать не хочет от меня.

— Вы... как-то много о себе думаете, — интеллигентно подковырнул он. — Я заметил, что все верующие такие какие-то... Ну хорошо, я поговорю с супругой, если она вам так противна.

— Да-да, поговорите, пора... Ей уже пора.

— Странный какой-то разговор, — сказал он, хлопая дверью.

Я тоже иначе представляла себе этот разговор... Обидно, хотя бы элементарное спасибо сказал за то, что день и ночь в течение шести лет находилась рядом с его матерью. Впрочем, зачем мне его спасибо. Спасибо Анне Вячеславне, что была со мною, преподав множество уроков терпения и смирения...

Я со страхом думала, как преподнесу новость старушке, и решила, что надо прощальный ужин устроить... Однако сценарий прощания был написан не мной. Через неделю, работая в своей комнате, я услышала, что к Анне Вячеславне кто-то пришел. Через полчаса послышался какой-то необычный шум в коридоре. Выглянув, я увидела, что в открытую дверь квартиры сын уже выводит по-уличному одетую Анну Вячеславну. Ни те здрасте, ни до свидания...

— Анна Вячеславна! — крикнула я.

Она обернулась.

— Деточка, меня Женечка в гости...

— Мама, давай, давай, машина ждет. — Он подтолкнул ее к выходу.

— Анна Вячеславна! Мы же не попрощались.

Дверь захлопнулась. В тот день работать я больше не могла. Какое ужасное расставание. Господи, почему? Успокоила себя тем, что можно ведь перезваниваться и в гости к ней приехать...

Я уехала на дачу, а когда вернулась, в комнате Анны Вячеславны жила молодая семейная пара — какие-то родственники. О ее здоровье отзывались так, что «Анна Вячеславна никого не узнает. Ждут смерти со дня на день». Но она не приходила еще несколько месяцев. И вот позвонили мне с этим печальным известием. Похороны на Даниловом кладбище, приду ли я? Конечно!

Проводить в последний путь новопреставленную Анну пришел только ее сын с супругой. Они стояли не с печальными, а мрачными лицами — лучше не подходи!.. А мне так хотелось броситься им на шею и расцеловать за то, что они привезли дорогую мою покойницу на отпевание, не сделали это «заочно», не сожгли в крематории.

В храме стоял единственный гроб. Боязно было подходить к телу — уже без души — близкого человека. Каким он стал? Хладным трупом или... Анна Вячеславна была похожа на спящего человека, на лице ее отобразилась спокойная улыбка. Казалось, что покойница сейчас поднимется со своего смертного ложа и заговорит... Такое я увидела тогда впервые.

— Смотрите, она улыбается! — воскликнула я.

Супруга мрачно посмотрела на меня и раздраженно сказала:

— Господи, что вы несете! Ну как покойник может улыбаться! Подумайте, Наташа! У вас же высшее образование, — и обернулась к мужу. — Женя, поди узнай, почему так долго! — И Женя покорно пошел исполнять приказ своей супруги, доктора технических наук.

Я стояла около гроба не в состоянии оторваться от улыбающегося лица Анны Вячеславны, хотелось узнать, что она там видит, чему радуется? Мне стало легко-легко на душе. В памяти всплыла евангельская история, когда Господь воскресил дочку начальника синагоги, сказав: «Не плачьте; она не умерла, но спит».

Доктор наук не выдержала и, дернув меня за локоть, сказала:

— Наташа, вы как-то неприлично... Что вы там увидели!

— Говорю же — улыбку!

Я отправилась писать записки и ставить свечки, а когда вернулась, увидела, что привезли еще два гроба, в них тоже лежали старушки-покойницы.

— Вы посмотрите, посмотрите! — неожиданно оттаяла невестка Анны Вячеславны и снова дернула меня за рукав. — Наша-то улыбается, а эти какие-то злющие лежат!

— Царство всем Небесное. Анна Вячеславна праведницей была.

— Да-да-да, моя свекровь выгодно отличается...

Подошедший священник не дал ей докончить фразу. Началось отпевание, после которого лицо новопреставленной Анны просто засияло.

— Посмотрите, батюшка, наша покойница как улыбается! — с гордостью сказала женщина-ученая. Я было подумала, что сейчас перевернутся с ног на голову все ее советские представления о жизни и смерти. Но похоже, ей просто приятно было похвалиться.

— Со святыми упокой, как говорится, — кивнул батюшка. — Прощайтесь.

Супруги подошли с разных сторон ко гробу, наклонились, что-то пошептали и отошли. Я приложилась к венчику и, отходя от гроба, услышала голос супруги:

— Батюшка, скажите, пожалуйста, такое часто бывает?

— Бывает, а что ж. Бог не есть Бог мертвых, но живых, — буднично ответил батюшка и дал знак закрывать гробы.

После похорон меня пригласили на поминки. В квартире, на кухне, был накрыт стол на троих. Никто больше не пришел почтить память умершей, даже внук, которому Анна Вячеславна отписала комнату. Не видел он последней улыбки своей мудрой бабушки. Бог давал шанс что-то понять, но он им не воспользовался. И это чудное мгновение никогда не повторится...

За столом Женя рассказал несколько анекдотов про театральные пристрастия Анны Вячеславны, которые я знала наизусть. Супруги пытались втянуть меня в обсуждение нашумевшей свадьбы Пугачевой с Киркоровым. В общем, надо было как-то сворачивать разговоры, и я попросила показать комнату, где дожила свой век Анна Вячеславна, чтобы поскорее откланяться.

Открывая дверь в комнату покойной, Женя устало сказал:

— Мы маму из морга забирали, в морге она лежала... Лучше бы дома оставили.

— Женя, это больше не обсуждается. Труп в доме, зачем! — строго сказала супруга.

— Ну хорошо, хорошо, — покорно согласился он и указал на разросшийся куст чайной розы около ее диванчика. — А сегодня утром я зашел в ее комнату и — видите? Три цветка гибискуса расцвели. На нем бутонов ведь не было! Что это такое?

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — произнесла я явившиеся мне в ту секунду слова и только после этого удивилась. — Вот это да! Троицу прославила наша Анна Вячеславна...

— Чудо, по-вашему? — резко перебила супруга. — Бутоны были.

— Не было! Ты когда последний раз сюда заходила? — упрекнул Женя. — Ничего не было. Значит, чудо.

— Я не переношу этот религиозный фанатизм. Бутоны были, мы их просто не видели.

— А я верю, что их не было, — сказала я. — Царствие Небесное новопреставленной Анне. Мне нужно идти...

У входных дверей супруга, глядя на меня в упор, произнесла прощальную фразу:

— Анна Вячеславна сказала нам, что подарила вам две серебряные столовые ложки.

— Было дело, у нее их и оставалось всего две, — ответила я.

— Мы знаем. Ложки, может, и не драгоценные, но все же антикварные, — пояснила она. — Во всяком случае, мы уверены, что вы их не украли. И поддерживаем Анну Вячеславну в этом даре. Вы очень хорошо с ней ужились, — похвалила женщина-доктор наук. — Спасибо.

Меня словно ушатом помоев облили.

— На здоровье!

Да, бедной моей старушке только и оставалось жить в этой квартире, «не узнавая никого»... Это было последнее ее жизненное испытание.

По дороге домой я почем зря ругала себя, зачем пошла на эти «поминки», знала ведь, что «ученая» дама обязательно какую-нибудь гадость сделает. В нашей коммуналке она навестила свою свекровь три раза за шесть лет и каждый раз пеняла мне, что я незаконно поставила свой «громоздкий» буфет в общем коридоре, даже орала: «Уберите его немедленно!» Какое ей дело до моего буфета в моей коммуналке!

Но с другой стороны, утешала я себя, я бы не узнала про эти чудесные три цветка гибискуса... Настроение было преотвратительное. Но, видно, моя новопреставленная соседка помолилась на том свете, и день все-таки окончился замечательно...

В арке своего дома я нос к носу столкнулась с одной своей знакомой по дому — восьмидесятилетней Таисией. Это была бойкая верующая старушка. Я давненько ее не встречала, думала даже, не померла ли?

— Слава Богу, жива! Таисия, где ж ты пропадала?

— Вот слушай! Слушай, слушай, что я тебе скажу, — скороговоркой ответила Таисия и потащила меня в укромный уголок — к помойке. — Ты знаешь, что моя старшая сестра померла? Вот, не знаешь. А сегодня сороковины. Каждый день на панихиде стою. А всё никак не успокоюсь. Расскажу тебе, только не смейся!

— Да уж какой смех! Сегодня соседку похоронила.

— Анну-то? — ахнула Таисия. — Господь таки прибрал. Царствие, Царствие ей Небесное. Ничего такого не было на похоронах?

— Было!.. — ответила я и собралась рассказывать про улыбку и бутоны.

— Нет, слушай меня, — перебила Таисия. — Незадолго до смерти мы с Марией повздорили. Ну, пустяк... Но никто уступить не желает. А тут она взяла и померла. Болела, конечно. Пособоровали. Ей-то Бог простил вздор наш, а меня так зажгло, так зажгло, почему не смирилась перед старшей сестрой... Веришь?

— Да неужели не верю!

— Молодец. И что ты думаешь? Ты только не смейся. На похоронах, вот после как батюшка сказал: прощайтесь, я подошла ко гробу-то и в голове держу мысль эту: прости, мол, меня, Мария, прости за всё, чем обидела. И, шальная такая непутевая, думаю, как бы она знак какой подала. И вот она лежит в гробу, такая уже не наша... Глаза навеки закрыты. И вдруг — один глаз открылся на секунду. И закрылся. Веришь?

Мне вдруг стало опять так хорошо на душе, и я твердо сказала:

— Верю, Таисия!

— Ну вот, хорошо... — Она внимательно посмотрела на меня, не шучу ли? — А мне ведь никто не верит, что она глаз открывала, никто не видел потому что...

— Кому надо, тот бы увидел. Ты же с ней как с живой говорила, вот она тебе по-живому и ответила.

— Ай, молодец ты, ученая. Думаешь, она меня простила?

— Бог простил.

— Ой-ой-ой! — всплеснула руками Таисия. — Благодать-то какая. За что же мне, такой грешной... Значит, было.

— Было, — подтвердила я. — Не сомневайся. Никому больше не говори. Мертвые воскреснут — не поверят, а ты им всего лишь про глаз!

И мы пошли ко мне, душевно посидели, наших новопреставленных с молитвой помянули. Да, истинно, Бог не есть Бог мертвых, но живых...

 
Автор: Наталья Борисовна Горбачева
Из книги: «Без любви жить нельзя»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст