Тернистый путь
Операция на сердце фото
источник фото: kardi.ru

Операция на сердце


Ах, как мы самонадеянны в молодости! А еще ленивы. Впрочем, зачем я употребляю множественное число? Не лучше ли все эти упреки обратить к себе? Мог ли я предположить, что пройдет время - и сотрутся из памяти имена, фамилии, зыбкими станут лица... Словно держал в руках ожерелье, беспечно играл им, пока камешки послушно скользили по нитке. Вдруг оборвалась нитка, рассыпались камни по траве - и нет больше ожерелья... Пытаюсь восстановить его, ищу бусинки на земле, что-то находится, но большинство моих драгоценных камешков бесследно кануло... Но я продолжаю искать, воскрешая в памяти дни, лица, имена...

День первый. Московская толпа целеустремленна, серьезна и равнодушна. Но стоит вырвать из нее почти любого, и он с готовностью поможет тебе. Наверное, поэтому я так быстро нашел Абрикосовский переулок, а в нем хирургическую клинику. Быстро шла и очередь к профессору- консультанту. Когда подошел мой черед войти в белую массивную дверь, я понял, отчего это так. Минимум слов, минимум жестов и совсем нет эмоций: "Ваши документы... снимки... разденьтесь... теперь на другой бок... можете одеваться". Видимо, так и должно быть: за мной сидела и ждала огромная очередь, люди приезжали сюда из самых дальних мест. Но все равно, я был разочарован: думал увидеть добродушного говорливого старичка доктора, поговорить с ним по душам, рассказать, что по утрам я бегаю, играю в футбол и вообще физически чувствую себя прекрасно. Ждал слов: «Ну и перестраховщики эти ваши районные врачи...». А этот человек в белом халате что-то написал на моем направлении и произнес всего три слова: «Операция необходима. Следующий». Сказал так просто и буднично, как говорят: «Закрой форточку, дует». Словно обухом по голове. Бормочу: «Простите, я бы хотел...». И на этот раз с долей легкого раздражения: «Я же сказал: идите. Я все вам написал». И вновь улица, куда-то спешащая толпа. И я, с ватными ногами, бредущий не знаю куда. Как сквозь сон доносится от: «Ты что, слепой?» и до: «Молодой человек, вам плохо». Плохо... Это был конец, конец жизни. В двадцать пять лет.

День третий. Оказалось, еще не конец. Наступило, пусть серое, зимнее, но все- таки утро. Затем другое. Произошло чудо: мне понадобился всего один день, чтобы пробить уйму бюрократических стен и попасть в клинику. Я знал, что люди ждут своей очереди много месяцев, а мне понадобился всего один день.

Сейчас, спустя годы, я понимаю, что без Божьей помощи, без добрых людей никакой крепости моего лба не хватило бы. Но тогда я уже почти счастливый шел с пакетом в руках за медсестрой по длинному больничному коридору. Да, это не наша районная больница. И в помине нет ядовито-зеленых стен, коек в коридоре, запахов, от которых с непривычки человеку дурманит голову. Блеск пола и пластиковых потолков, бесшумная вежливость персонала, комфорт в палатах... Но радостных лиц не видно. Хотя мои соседи по палате обрадовались новому постояльцу. Мальчик Сережа из Костромы вообще оказался прекрасным гидом: «У нас здесь, на восьмом этаже, люди обследование проходят. Затем тех, кто на операцию согласен, переводят на десятый этаж - там и готовят к операции. Ну а на тринадцатом операционная...». У Сережи очень редкая и очень серьезная болезнь: у него поражены с рождения все сердечные клапаны, их ему будут менять на протезы. Но столько в мальчике живости и энергии, что начинаешь сомневаться в его хворях. Мечтает после операции играть с соседскими ребятами в футбол и хоккей. Целыми днями надувает шар: врач так заставляет его увеличивать объем легких, он у мальчика недостаточен. Сережа с гордостью говорит: «Я раньше с двадцати раз этот шар надувал, а теперь с десяти. Но вообще-то надо с шести».

Да, все разговоры здесь - только вокруг здоровья. Целый день только и слышно: сердце, сердце, сердце. Очень быстро становится какой-то нереальной прежняя жизнь. Люди, для которых единственный шанс продлить жизнь - это сделать операцию, и которые всеми правдами и неправдами пытались помочь себе, целыми часами сидят у окон и все глядят, глядят на огромную, до самого горизонта раскинувшуюся Москву. Я ее плохо знаю, и москвич Саша с удовольствием показывает мне: «Вон там, видишь? - Это Плющиха. Фильм «Три тополя на Плющихе» видел небось?». Через два дня Саша умрет. Ночью, во время сна, так и не дожив до операции.

День пятый. Удивительно, но дни в больнице идут быстро. Анализы, процедуры, исследования... Постепенно знакомлюсь с людьми. А с медсестрами уже успел подружиться. Славные девушки. Особенно Лена и Ирэн. Подруги, они словно не знают, что такое плохое настроение. Такие люди в больнице на вес золота, больные их очень любят. За постом дежурной медсестры - несколько мягких диванов и телевизор. Для больных это своеобразный культурный центр. Обмениваются новостями, слухами - женщины и здесь остаются женщинами: они знают все и обо всех. Странно, но москвичей мало, в основном приезжие, хоть географию изучай: от Кавказа до Дальнего Востока. Я понемногу наблюдаю за ними. И в самом деле, просто поразительно видеть на одном «квадратном метре» столько жизнелюбия, стойкости. Поверьте, это не высокие слова. О своих болезнях, страданиях говорят очень обыденно и просто. Павел Евгеньевич из Ярославля уже лет пятнадцать вынужден спать сидя. Стоит ему лечь, что-то происходит с сердцем, оно начинает останавливаться. Николай из Риги, ему дома сделали операцию, но неудачно. Сказали, что жить осталось недолго, но оперировать не хотят: «Мы вас обследуем, а потом езжайте в Ригу. У вас там есть свой сердечный институт». Ходит он с большим трудом, после трех-четырех шагов долго передыхает, в руках всегда нитроглицерин. Мне он объясняет, что дело в том, что шансов на успешную операцию у него мало. А у врачей тоже статистика своя, им не нужны неудачные операции, когда человек на столе умирает. «Но я не уеду отсюда все равно. Лучше на столе умереть, чем так жить».

Но есть и другие люди. По коридору взад-вперед ходит невысокий пожилой человек в спортивном костюме. На больного не похож. Оказывается, блатной, ежегодно ложится на месяц подлечиться. Подошел ко мне: «Парень, беги отсюда. Здесь людей, как собак режут. Беги». Засранец. Сытая, холеная физиономия. Так и захотелось съездить по ней. Коля отзывает меня в сторону: «Не кипятись, хотя и гад он еще тот. Разве можно на людей поклеп возводить. Врачи здесь мировые, не сомневайся». Я отвечаю, что не сомневаюсь, но нельзя же позволить у людей отнимать надежду. А именно надеждой живем здесь мы все.

День седьмой. Хорошо поговорил с лечащим врачом. Милая, какая-то вся уютная, домашняя женщина. Как же ее звали? Надо же, забыл... Несколько лет проработала в Африке. Рассказывает о дочке-школьнице, о домашней собаке породы «ньюфаундленд», из шерсти которой она связала себе уже кофточку... Сережу перевели на десятый этаж. Недели через две-три ему сделают операцию. В больнице есть негласный обычай: не обмениваться адресами, даже если подружился с человеком. Я сначала думал, что это обычное суеверие, потом понял: это из чувства такта. Бывало ведь и так: приходит письмо, а отвечать некому...

День тринадцатый. Все обследования закончены. Сегодня - последний день 1982 года. В столовой Ирэн и медбрат Володя наряжают елку. Больные с удовольствием им помогают. Первый раз в жизни встречу Новый год вдали от родных. Утром пришло письмо от родителей и сестренки. Волнуются, ждут встречи. Господи, почему я раньше не ценил все это - дом, семью. Оказывается, какое это счастье - просто идти по улице, встречаться с друзьями, стоять под дождем... Нам разрешили сегодня нарушить режим, тем, кто захочет, разумеется. Человек десять пришли в полночь в столовую. Каждый нес, что у него было. Желали друг другу счастья - и поднимали стаканы с компотом, кефиром и соком. За моим столом сидит очень красивая, небольшого росточка женщина. Неля. На ее щеках пунцовый румянец, похожий на крылья бабочки. Когда мы познакомились, я допустил бестактность: «Интересно, что с таким румянцем в больнице делать?». Но она не обиделась. После я узнал, что такой узор на щеках - признак очень слабого и больного сердца. Неля около года ждала, чтобы ее положили в клинику. И то, что это ей удалось, считала началом новой, светлой полосы в ее жизни. Через месяц Нели не станет, но я и по сей день помню ту новогоднюю ночь, стаканы с компотом. В воздухе словно разлилась какая-то удивительная атмосфера теплоты и нежности. Женщины, привыкшие ходить в халатах, конечно же, не могли одеть лучших своих нарядов, но принарядились, как могли. Включили телевизор. Но больше говорили. Мечтали о том, чем будут заниматься, когда сделают операцию, вспоминали родных, друзей.

- Ребята, поверьте, - произнес Николай, - мы еще выпьем шампанского. И твист станцуем. О, если бы вы знали, как я танцевал его в молодости! - Николай был очень артистичен. Он подошел к Неле и хорошо поставленным голосом, учтиво склонившись, пригласил ее на танец:

- Ну, а пока что медленный. Я сегодня готов на подвиги. По телевизору пели песню про лаванду, Неля и Коля танцевали, и я видел, что сегодня все, собравшиеся в этой столовой, были счастливы. Стало шумно. Пришел Володя. Судя по всему, он где-то встречал Новый год совсем не компотом.

- Ну, вы даете, ребята! Меня так с работы уволят. Вы уж не шумите, пожалуйста. - Сказал, и умчался дальше праздновать...

Прошло с тех пор немало лет, но до сих пор, когда я слышу по радио "Лаванду", передо мной как наяву танцующие Неля и Коля. Жив ли он? Хочу верить, что жив. И благодарен ему за тот заряд оптимизма, что он давал каждому из нас.

День шестнадцатый. Новый год в больнице начался плохо. На операции, первой в году, умер мужчина. Я видел его всего пару раз. Он ходил с шахматной доской под мышкой и искал партнеров. Потом его перевели на десятый этаж. И вот случилось такое. Медсестра Лена сообщила подробности: врачи здесь не причем. Он умер до операции, но на операционном столе. От инфаркта. Страх разорвал его сердце. Неудачной стала и вторая операция. По горькой иронии, умерший - сосед шахматиста по палате. За обеденным столом я видел всегда их вместе. Он был полный, дышал, как паровоз. Ел обычно долго, и шахматист терпеливо ждал его, не уходя в палату. Лечащий врач на мои расспросы, ответил коротко: «Это же все-таки сердце. Бывает, все вроде бы пройдет успешно, а сердце пустить так и не удается. А бывает такое безнадежное сердце - и все прекрасно заканчивается». Хуже, что началась паника среди больных. Многие выписались. Печально, что в клинике существовал суровый закон: тот, кто отказывался от операции и выписывался, вторично сюда не принимался.

И вот когда я собирался дочитывать уже изрядно надоевшего Дрюона, - этот автор был в те годы очень популярен и книги его можно было приобрести за сданную макулатуру, - неожиданно в палату вошел хирург Вадим Прелатов. Он присел на мою кровать и сказал: «У меня к вам серьезный разговор. Давайте пройдем ко мне в кабинет».

Вообще-то для сердечников, ожидающих операцию, хирурги - боги. Каждый имеет своих поклонников, как какой-нибудь артист. Не знаю, как хирурги выбирали себе больных, но это быстро становилось известным. Когда я узнал, что в перспективе меня будет оперировать Прелатов, и спросил Николая, как к этому относиться, он ответил лаконично: «Самый лучший вариант».

Тогда Прелатову было под сорок. Впрочем, могу ошибаться. Тогда все люди старше меня казались солидными, как говорится, «в летах». А он и впрямь производил впечатление. Молчаливый, вид всегда суровый. Когда он стремительно шел по коридору, больные показывали новеньким на него: «Это сам Прелатов». Конечно, среди хирургов клиники были люди и с большей известностью, лауреаты, но Прелатов, в отличие от пожилых «звезд», достиг того возраста и такого уровня мастерства, когда больные, а это народ самый сведущий, говорили: «Пусть у академика В. больше наград, но к Прелатову попасть как-то надежнее». И вот я сижу в его кабинете. Молчание затягивается. Прелатов внимательно смотрит на меня, будто решая - говорить или нет.

- Видите ли, - наконец начал он. - У нас сейчас сложилась не очень нормальная ситуация. Надо бы людей поддержать. Две неудачные операции подряд для нас - ЧП. Одним словом, я хочу вас прооперировать.

- Когда? - только и смог спросить я.

- Завтра. У нас как раз операционный день. Не волнуйтесь. Даю вам слово, что все будет хорошо. Сердце у вас компенсировано, я видел, как вы утром по лестницам бегали...

- Легкие увеличивал.

- Правильно. Есть, правда, одна сложность, чисто техническая. Мы на операцию забираем с десятого этажа, туда и возвращаем после реанимации, а мест сейчас там, мне сказали, нет. Но мы что-нибудь придумаем. Странно, но на меня нашло какое-то удивительное спокойствие. Я обычно, перед тем как идти к зубному, дрожу как осиновый лист. А тут вдруг мелькнула мысль: «Наконец-то! Побыстрей отделаться - и дело с концом». Когда вечером Ирэн принесла мне целую кучу успокоительных таблеток, я отказался: «Зачем мне они?». Вообще-то я всегда был не прочь поиграть на публику, но в тот момент я действительно не рисовался. Хотелось только одного: чтобы быстрее прошло время. И я придумал себе занятие: взял справочник по какому-то художественному музею и до глубокой ночи переписывал имена художников и названия картин...

День семнадцатый. Утро. Я почти механически почистил зубы, умылся. Подошел к окну. Январь, а снега еще нет. Вернее, он растаял после новогодней ночи. Москва была в дымке. Плющихи не видно. Зашла Ирэн: «Ты не готов еще? Надо ехать». Прямо в палату ввезли каталку. Меня заставляют снять всю одежду. Натягиваю простыню до подбородка.

- Ирэн, да я сам дошел бы до оперблока.

- Не положено. И вообще, молчи, и набирайся сил.

Меня везут по коридору. Из палат выходят люди. Впервые прямо отсюда увозят на операцию. Кто-то желает удачи, кто-то просто машет рукой. Ирэн пытается казаться строгой: «По палатам, нечего смотреть», но по глазам вижу, что переживает. Наконец и операционная. Последнее чувство, которое помню - стыд. Снимают простыню, а вверху, на балконах, за стеклом десятки людей в белых халатах. Наверное, практиканты. Подносят маску. И - самая последняя мысль, перед тем, как глаза мои сомкнет сон: «Проснусь ли?»

День девятнадцатый. Открываю глаза. Пелена. Какой-то гул вокруг. Несколько секунд удивительнейшее чувство, которое ни до, ни после я не переживал: не знаю, кто я. Будто мое «я» улетучилось куда-то. Затем постепенно пришло понимание того, кто я есть. Но возник второй вопрос: где я, что со мной? Пытаюсь спросить. Из горла доносится какой-то хрип. Опускаю глаза - откуда-то из груди торчит трубка, вторая во рту.

- Чего - чего? - уже явственнее слышу насмешливый голос. Те, кого я принял за ангелов, оказались бригадой врачей - реаниматоров. Старшая из них подошла ко мне:

- Очнулся, голубчик?

- ... мени ... колько? - пытаюсь спросить.

- Еще раз.

- Времени сколько?

- Много, голубчик. Третий день дрыхнешь.

- Третий?!

- Третий, третий. Мы тебя уже будить собирались. Храпел, как сурок.

- Так значит я живой, и операция прошла благополучно? Радость дала силы голосу:

- Я... не храплю. Это трубки... ваши.

- Гляди, разговорился, - а потом, когда трубки во рту уже не было, подошла и погладила мою руку:

- Молодчина. Все хорошо. А сейчас молчи и набирайся сил - они тебе еще пригодятся.

День двадцать пятый. Я-то думал, что после операции все останется позади. Наивный. Лишь несколько дней спустя до меня дошел смысл слов врача - реаниматора: «Набирайся сил». Неделя в реанимации стала самой тяжелой в моей жизни.

Огромная комната. День и ночь горит яркий свет. Постоянно работает какая-то машина, гудящая как трансформаторная будка. Грудь моя, с огромным багровым шрамом, сшита титановой проволокой. Никак не привыкну к клапану: раньше я не слышал своего сердца, теперь и денно и нощно стучит в груди, как маленький молоточек. Но гораздо хуже другое: после операции начались осложнения. Обычные, как говорят врачи: воспаление легких, увеличилась печень. Кашель постоянный, с утра и до утра. Ощущение такое, когда кашляю, что кто-то невидимый бьет в грудь ножом. До крови кусаю губы, но кашель не подавить. Все из-за той же располосованной грудины спать можно только на спине. Пить разрешено не более стакана воды в день. Почти вся она уходит на запивку уймы таблеток. Кто-то посоветовал сосать лимон. Правда, помогает это плохо. Мне кажется уже, что я, прожив двадцать пять лет, так ничего и не знал. Не знал, что такое боль, что такое жажда, когда ждешь следующего дня, чтобы сделать глоток воды. Не знал, что человек может резко измениться, даже внешне, в течение всего нескольких дней. Меня пришла проведать Ирэн. Попросил у нее зеркало. На меня смотрел чужой человек: на исхудавшем лице одни глаза и огромная черная борода, особо чудно смотревшаяся на фоне светлых волос. Оказалось, что во время операции, которая продолжалась пять часов, в меня влили огромное количество донорской крови. Сильный наркоз дал скорый рост бороды, а чужая кровь - ее цвет. Но тогда я не мог с юмором отнестись к этой ситуации. Больше того, буквально с каждым часом я ощущал, как меня оставляет желание жить. Если бы меня, как положено, на третий день после операции перевели в обычную палату, где рядом находились бы люди, куда пускали родных - может быть, я легче переносил бы все эти муки. А здесь... Боль и яркий свет, жажда и непрекращающийся гул машины... На двадцать пятый день моего пребывания в клинике я окончательно решил: лучший для меня выход - уйти из жизни.

Когда решение пришло, стало даже как-то легче. Мозг работал лихорадочно. На окнах решетки, видимо, не я один иду по этому пути. Выпить горсть таблеток разом? Здесь люди опытные и быстро работают, вмиг откачают. Да к тому же медсестру не хочется подводить. Отчаянье душило меня. Каждый новый приступ кашля только усиливал становившееся непреодолимым желание умереть. Но Господь сжалился надо мной. Хотя в тот момент о Боге я вообще не думал. Мой ангел-хранитель явился в виде медсестры Тани. В тот день она дежурила на другом посту. На мое счастье, проходя по коридору, она заглянула в реанимационный блок, где я лежал. Девушка увидела мои глаза, и, наверное, все поняла. Я знал, что медсестру зовут Таня. Красивой и даже симпатичной назвать ее было трудно, а в то время я выделял девушек только по этому признаку. А потому Таня меня не интересовала. Когда она присела на краешек кровати, я вдруг впервые увидел ее глаза. Большие, теплые, в них застыло то ли удивление, то ли радостный восторг: люди, как прекрасен мир, как прекрасны вы сами, неужели этого никто не замечает? Таня, неожиданно для меня, положила свою руку на мою и стала говорить, говорить. О том, что учится на вечернем отделении мединститута, что любит свою работу, и какие здесь девчонки замечательные, как они помогают друг другу. Однажды она допустила какую-то оплошность в работе, а старшая медсестра, хоть и строгая женщина, но оставила ее упущение без наказания. Но больше всего Таня говорила о своей маме, какая она у нее замечательная, метеоролог, очень известный в Москве. У мамы друзья по всему Советскому Союзу, она по делам службы часто уезжает в командировки. Завтра Таня собирается ехать на аэродром, встречать маму. Ужас, как соскучилась по ее блинчикам. Обязательно принесет их мне.

Она говорила, а ледяной ком в груди словно таял. Так весной ручеек на пару с солнышком растапливают корку прибрежного льда. Я смотрел на Таню, на ее лучистые глаза - и не узнавал ее. Более красивой девушки я не встречал в жизни. И доброй. Лежу здесь никому не нужный, всеми забытый, а она говорит о своей маме, которую я никогда не увижу. Наверное, у нее и впрямь замечательная мама. А моя? Господи, неужели я такой эгоистичный дурак? Решил себя порешить и даже не подумал, что далеко-далеко, в маленьком домике не спит ночами, думая обо мне, моя мать. Но я, считающий себя забытым всеми страдальцем, так, ни разу и не вспомнил о ней... А Таня все продолжала и продолжала говорить.

Ледяной комочек в груди растаял окончательно. Мне уже дикой казалась сама мысль о добровольном уходе из жизни. И тогда, именно тогда до моего сознания дошло: операция на сердце, начатая неделю назад, сегодня, сейчас завершилась. Начал ее хирург Прелатов, а закончила Таня. Холодное, эгоистичное и равнодушное сердце - больное сердце. Человек, думающий только о себе, такой же сердечник... Впрочем, это я сегодняшний могу именно так вспоминать те дни, а тогда... тогда я понимал только одно: Таня спасла меня.

И надо же такому случиться, буквально через тридцать минут после ее ухода, с каталкой в реанимационную въехала сияющая Ирэн: «Тебя начальство разрешило вести к нам опять, на восьмой этаж. Сколько работаю, не припомню такого». И вот я на каталке, так и хочется написать на «щите» - бородатый, худющий, но уже ничего и никого не стесняющийся, еду по знакомым коридорам. Это был триумф, скажу я вам.

День сороковой. Машина скорой помощи выехала из Москвы. Меня везут в санаторий Переделкино, восстановиться после операции. Машина останавливается прямо напротив центрального входа. Только что я ехал по грязным и мокрым московским улицам, в потоке машин. А здесь тишина. Сосны и снег. Неспешно и степенно гуляли люди. Белка сидит на ветке и смотрит на меня глазками-бусинками. Водитель скорой, молодой паренек, помог мне выйти. Предлагает подождать носилок, но я уже могу пройти в день до ста шагов, а потому прошу его не беспокоиться: «Дойду потихоньку». А сам стою и не могу надышаться. То ли солнце такое яркое, то ли соринка в глаза попала, но отчего-то они повлажнели. Неожиданно для себя самого, опускаюсь на колени и целую землю. Паренек растерянно стоит рядом, не зная, что делать. Остановились многочисленные гуляющие и удивленно смотрят в мою сторону. Но мне все равно. Я уже столько дней никого и ничего не стесняюсь. Не стесняюсь выражать чувства, не боюсь показаться смешным. Ну и пусть я смешной. Зато я знаю то, чего не знают ни парнишка-водитель, ни эти люди. Я знаю, какое это счастье - жить. Просто жить...

Вот я и нашел один камешек из ожерелья, которое рассыпалось в моих руках. Найти бы другие.

 
Виктор Лихачов
из книги:  «Молитесь за меня»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
Реклама
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст