Семья

Матушка из Гонконга или история любви


История любви

Мы — соседи. Он верит в Бога, ходит в церковь и даже собирается стать священником. Он такой смешной — угловатый, несовременный, всегда восторженный, смущенный. У него удивительные глаза — василькового цвета, глубокие и грустные. Моя мама называет его Пьеро. По-моему, очень точно!

Казалось бы, что общего может быть у меня, огневушки-поскакушки с этим тихим человеком! Тем не менее мы просиживаем вместе целые вечера, беседуем. О чем? О литературе, о жизни, о прошлом. Каждую вторую тему он «сворачивает» на разговор о Боге. Сначала меня это раздражало и казалось страшным занудством, потом я поняла, что Бог для него — самое дорогое на свете, а ведь самым дорогим всегда хочешь поделиться.

Наша дружба началась с того, что я взялась писать курсовик по истории Церкви, а он вызвался мне помогать. Я тоже считаю себя верующей, бываю в церкви. Недавно, перечитывая свой дневник, нашла в нем такие слова: «Церковь — это единственное место, где я ощущаю полное душевное равновесие». И это действительно так. Но как моя вера непохожа на его! Моя мне кажется светлой, жизнеутверждающей, а его... Он такой сдержанный, замкнутый, как будто постоянно следит за собой.

Кажется, я ему нравлюсь. Как неловко уворачивается он от шутливых намеков моей старшей сестры, а на следующий день опять приходит и сидит до позднего вечера... «Матушка», — дразнит меня сестра, и от этой шутки мы обе хохочем до слез.

Из поэтов ему больше всех нравится Гумилев. Мне тоже. У нас даже любимые стихи одни и те же. Он — лирик, но как будто стыдится этого и не отпускает жаждующую песен душу на свободу. Эта черта удивляет и возмущает меня больше всего. Что ему мешает, ведь он вовсе не зануда. Чего же он боится, зачем постоянно сдерживает себя?

***

Окна — нараспашку. Аромат сирени, смешанный с запахом юной листвы и мокрого асфальта кружит голову. Думать об учебе, о сессии... Невозможно! Впархиваю к нему в квартиру:

— В московские особняки врывается весна нахрапом... Какой воздух, какой май! Бежим в парк!

— Не могу. Сегодня суббота — всенощная.

На мгновение замираю в оцепении. Ну почему, почему он такой?!..Однако любопытство и страсть к экспериментам берут верх — плетусь с ним в церковь на всенощную. Великолепие убранства и красивое пение ненадолго берут верх — на глазах слезы, раскаиваюсь в своей несерьезности. Но уже через четверть часа, подобно пойманной в клетку птичке, с тоской смотрю в открытое окно — там май... Как не сочетаются монотонное чтение, запах ладана и серьезные лица с неистовствующей в весеннем угаре природой. А что он? Само внимание. «Как свечечка», — отмечаю в уме.

Наконец-то служба закончена. Забыто тяжкое стояние, на душе светло. Он улыбается. «Какой дивный вечер, природа словно вторит службе...» Вторит? Природа вторит службе?! Господи, до чего же мы разные!

***

Осень. Он — уже учится в семинарии. На мне яркая куртка, моднейшие брюки, а из-под элегантной шляпы вьются старательно накрученными локонами длинные волосы. В Лавре на меня все оборачиваются.

Как он рад встрече, и как идет ему новенький черный семинарский китель... Быстро и дипломатично выводит меня за пределы монастыря. «Какой на тебе наряд!» — «Не нравится?» — «Очень нравится, но в Лавре этого не поймут». Лицо мое удивленно вытягивается: «Почему?!..»

Бродим по заброшенному парку, утопая в сугробах желтых и красных осенних листьев, раскидываем их ногами, собираем букеты. Старые качели-лодочки, несмотря на свой жалкий вид, удивительно хорошо вписываются в золотое великолепие парка.

«Покачаемся?» — неожиданно предлагает он.

Огненные деревья, серое небо, пруд, монастырские стены — все несется вихрем. Полет — вот свобода, вот блаженство! «Видел бы меня владыка ректор!» — смеется он.

***

Погожим осенним вечером, когда запах жженых листьев тонет в лиловом киселе сумерек, а сердце щемит от безотчетной печали, мы прогуливаемся вдоль стен Лавры.

— Слушай, я, похоже, запуталась в своих религиозных исканиях. Почему надо все заузить — ведь все религии по большому счету говорят об одном и том же?

— Если смотреть на христианство как на свод нравственных правил...

— А как же еще можно смотреть?!

— А ты крестись и узнаешь, — он приумолк. Потом продолжил:

— Христос — это и есть христианство. Христос, а не абстрактные правила. Вот мы с тобой в жизни сколько встречаем людей. И только один становится дороже других — словно половина тебя. Почему именно этот человек, почему именно его полюбил, ему поверил? Почему? Не знаю. «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».

Зорко одно лишь сердце...

***

День моего крещения был серым, по-настоящему зимним. Вот и храм — маленький, сельский, деревянный, уютный. У двери завсегдатаи, церковные бабушки: «Подай, доченька!» Хор елейных голосков перекрывает вдруг старушка в ярко-зеленом платке: «А почему это мне рубль! Всем по два, а мне рубль?!» ...Мое светлое, торжественное духовное состояние раздавлено одной фразой! Эти бабушки кого угодно от церкви отвадят!

Крещаемых — человек десять — от мала до велика. «Во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святаго Духа. Аминь». Стою среди других, твержу как заклинание: «Вот, теперь я христианка», — и ничего! Мне все кажется, что батюшка произнесет какое-то последнее, самое важное «аминь», и я почувствую, что стала совсем другой. Пытаюсь вглядеться в себя... Нет, все та же. Как-то даже обидно.

Иду на остановку. У церковной ограды маячит знакомый зеленый платок. «Помоги, дочка!» — говорит бабушка... И я вдруг замечаю, что и губы, и руки у нее совсем синие от холода.

***

Зимой он приезжал домой довольно редко, а приезжая заскакивал на какие-нибудь 10-15 минут и снова исчезал. «Вот и кончилась наша... наша дружба», — думалось мне. Лишь иногда по воскресеньям он зазывал меня в Лавру, и все становилось, как прежде — шутки, воспоминания и разговоры...

Раннее воскресное утро. Надеваю единственную в моем гардеробе юбку до пят, повязываю на голову платок. «На кого ты похожа?!» — смеются родители. Сегодня он ждет меня, значит вперед, сначала в холодной электричке мимо заснеженных деревень до Сергиева Посада, а там по скрипучему искрящемуся снегу прямо к Лавре. Могучие купола древних соборов, как атланты, поддерживают низкое серо-голубое небо. Мерно, гулко ударяет колокол. В воздух взмывают стаи птиц, и кричащая карусель парит над колокольней.

Жизнь в Лавре подвержена какому-то особому ритму, проникнута особой атмосферой. Попадаю внутрь, и носки ног автоматически сводятся вместе, глаза — долу, мелкой семенящей походкой направляюсь к нему. «Ну ты совсем как настоящая матушка!» Я вся сияю — хочется быть хоть чуть-чуть причастной этой соборам, этому звону, этой новой, еще непонятной, но почему-то манящей жизни. Она больше не кажется мрачной.

Многое было пережито, передумано, перечувствовано этой снежной зимой. Потом была первая исповедь, первый Великий пост, первая — настоящая — Пасха. «Чего-то ты, огневушка-поскакушка, больше не скачешь?»

***

И снова май. Сижу у открытого окна не в силах оторваться от весеннего аллегро. Вновь и вновь не дают покоя «Стихи Юрия Живаго»:

И та же смесь огня и жути
На воле и в жилом уюте
И всюду воздух сам не свой...

Звонок в дверь. На пороге — он, в какой-то малоросской белой рубашке с вышитым орнаментом. «Прямо как жених, только цветов не хватает», — усмехнулась я в душе. Миновал час, другой. Вот, сейчас допьет чай и начнет прощаться... «Да, кстати, я хотел тебя кое о чем просить, я, собственно, за тем и пришел». Ах, вот, зачем он пришел — больно кольнуло сердце. Но тут же мои горькие мысли были прерваны. Потому что он вдруг сказал, очень мягко и тихо:

— Выходи за меня замуж...

«История любви»: 11 лет спустя

— Кира, в «Истории любви» Вы еще только-только готовитесь стать женой священника. Что вы ожидали от этого «статуса» — матушки — и чем это оказалось для вас на самом деле?

— Многие выходят замуж «за будущего батюшку». У меня такого не было — я выходила за конкретного человека, а все остальное уже достраивалось. Не знаю, хорошо это или плохо, но так получилось.

Сестра дразнила меня «матушкой» в период жениховства, но обидно мне совсем не было, даже наоборот — было интересно. При этом слове мое воображение рисовало в голове такое строгое, серьезное существо, почти без признаков пола, в длиной юбке и платке. И сначала я пыталась этому образу соответствовать! Потом поняла, что это цирк и театр, и надо просто искренне быть самой собой.

— Интересно, как Ваш муж реагировал на попытки соответствовать образу серьезного существа в длинной юбке и платке?

— Очень положительно! Он сначала, как и все, считал, что у матушки должна быть «униформа». Хотя всегда радовался и красивому платью, и красиво убранным волосам. Мы оба находились в плену определенных стереотипов — несмотря на то, что муж всегда был внутренне очень свободным человеком. А я была крайне наивной! С на редкость «домостройными» представлениями о семье, и мне казалось, что в православном браке их воплотить проще всего.

Помню, что в самом начале очень хотелось уехать с мужем в деревню, служить в храме, рожать детей и сажать огород... Супруг соглашался. Через какое-то время я с ужасом поняла, что эта «история» совсем не про меня! И когда в разговоре выяснилось, что муж тоже хочет остаться в городе — оба испытали страшное облегчение!

Может, время было такое? Слишком много внимания уделялось внешнему, как бы в попытке хоть каким-то краем обозначить себя православным. Но жизнь оказалась гораздо живее и интереснее!

— А между тем в «Истории любви» Вы пишете, что остепенились...

— Да, представьте себе, мне так казалось! Если мой рассказ 11-летней давности заканчивался тем, что «огневушка-поскакушка» наскакалась и успокоилась, то теперь, могу сказать, она опять проснулась во мне! Я, оказалась, к собственному же удивлению, довольно «буйным человеком»: мне многое интересно, все время бью себя по рукам из-за желания объять необъятное, все успеть, все узнать, прочитать, посмотреть, со всеми пообщаться.

В какой-то момент я поняла, что, подстраиваясь, теряешь свой путь. Не только самоидентичность, но и путь, который тебе лично Господь определил.

— Вы этот путь теряли?

— Можно и так сказать. Мне тогда (это было очень глупо) казалось, что супруги должны буквально дышать одним воздухом. А разница между нами всегда была явной: дело в том, что муж мой — человек исключительный. Многое из того, чего люди добиваются годами путем высоких духовных упражнений, ему дано от рождения. Мне даже кажется, он уже практически готов к Царствию Небесному. А я простая, «земная», то есть не чуждая банальных земных радостей и стремлений. Типичная Марфа.

Так что всякий раз, когда обнаруживалась эта разница между нами, мне делалось очень больно. Я воспринимала это как свое глубокое недостоинство (что тоже не исключено, конечно!). А потом вдруг стало так очевидно, что все гораздо проще — надо просто идти собственным путем.

— Это путь Марфы — той Вашей «огневушки-поскакушки»?

— Как показывает жизнь, «огневушками-поскакушками» и «Марии» бывают — достаточно посмотреть на моего супруга! А Марфа, мне кажется, это когда до тебя все доходит другим путем — через жизнь. Есть люди, в которых горит такой огонь веры! Бог занимает главную, центральную часть их души. Таким был, например, священник Даниил Сысоев. А бывает, когда в центре у тебя совсем другое, но ты прекрасно понимаешь, что это другое занимает место Бога, и начинаешь потихоньку-помаленьку, долго, тяжелым трудом вытеснять все лишнее на периферию, вычищая место для Света. Не могу сказать, чтo у меня в центре — страшно думать об этом. Хочется, чтобы там был только Бог! Но у людей, всецело устремленных к Богу, очень мало «земных» желаний, а у меня их пока много. В общем, я не образцовая матушка, совсем-совсем, увы!

— Матушкой быть непросто?

— И да, и нет. В чем-то матушки «защищены». Например, смотрю на своих верующих подруг, у кого мужья нецерковные, и представляю, насколько это тяжело, когда существует расхождение в таком важном вопросе... Опять же, подавляющее большинство матушек, думаю, защищены от такой травмы, как измена. Но есть свои сложности, к которым нужно быть готовым. Конечно, все очень индивидуально, и у всех пар жизнь складывается по-разному. Ведь, повторюсь, мы выходим замуж не за батюшек, а за людей прежде всего. У каждого свой характер и воспитание. Но мне кажется, что будущая матушка должна быть внутренне готова к одиночеству. Должна находить в себе силы быть самодостаточной. Во время хиротонии священник снимает с себя обручальное кольцо — и это не просто символический жест. Священник не вполне принадлежит себе и тем более — своей жене и детям.

— 17 лет назад это было невообразимо?

— Можно и так сказать. В то время я смущалась, что мой жених много говорит о Боге: думала, если человек за тобой ухаживает, он как бы живет и дышит тобой, а тут получалось, что человек дышит совсем другим! В таких обстоятельствах возможен только один выход: обоим дышать и жить Богом, стремлением ко спасению. Мы очень разные, и у меня, наверно, никогда не получится гореть таким огнем веры, каким он горит. Не могу сказать, что муж меня «заразил» — передать свое горение, свою веру не так просто, к сожалению. Но очень большую роль сыграл на моем пути к Церкви.

— Переезд в Гонконг был для Вас с мужем испытанием? А как же желание жить в деревне?

— Мечты о деревне были самым настоящим глупым детством. Мне казалось, что если найдена некая форма, то она автоматически наполнится смыслом. Но чудес такого рода на свете не бывает! Недавно поняла, что я человек не просто городской, но — человек мегаполиса. Мне нужен плотный ритм жизни, нужна хорошая занятость, нужно, чтобы голова всегда была загружена (полагаю, это многим женщинам нужно — иначе там поселяются глупые мысли).

А сейчас я вижу, что жить на данном этапе способна только в мегаполисе, хотя очень люблю природу. В этом смысле переезд в Гонконг, смена обстановки — подарок для меня. Вообще мы с мужем, наверное, баловни у Бога, в том смысле, что Он всегда посылает нам самые интересные и приятные пути!

— А для мужа это было тоже интересно и приятно? Или — гром среди ясного неба?

— Вовсе не гром. Супруг с детства интересовался Китаем, изучал его культуру. Китай просто сам к нему «шел»: находились неожиданные знакомства, всплывали неожиданные совпадения. Например, первым человеком, которого муж крестил после рукоположения во священники, был наш сосед — китаец.

— Расскажите, пожалуйста, как это: китаец — и вдруг крестился?

— Китаец этот — в крещении его имя Иоанн — приехал в Москву, как и большинство его сограждан, торговать на рынке. Муж с ним познакомился, они подружились, подолгу беседовали на ведомом им одним языке (тот едва говорил по-русски, а муж и вовсе не знал китайского), время от времени разговоры касались веры. А через какое-то время наш китаец заявил, что хочет принять Крещение.

— Как же они общались, да еще о Православии, если оба едва говорили на языках друг друга?!

— Это для всех была большая загадка! На каких-то обломках языка они разговаривали, на языке жестов и наглядных примеров. Кое-что по ходу выясняли и учились друг у друга. Были очень смешные моменты: например, коляску китаец называл «тележка тУда-сЮда».

Потом Иоанн пригласил моего мужа в Китай, и — все завертелось... В одну из поездок муж взял меня с собой — это была Пасха 2001 года, первая Пасха в Китае. А уже потом его назначили в Гонконг.

— Как Вам кажется, то, как верят православные китайцы, намного отличается от того, как верят и что вкладывают в понятие веры русские?

— Трудно сказать... Китайцы тоже очень разные. Есть те, чьи предки были православными, и для них вера — еще и культурное наследие. Есть те, кому хочется Православие увязать с Россией и русской культурой, а есть вообще поразительные, на мой взгляд, люди: они никогда не были за границей и не видели службы, храмов, не соприкасались с церковной жизнью, а о Православии узнали из Интернета, но вера их настолько глубока! Эти люди не просто интересуются неким культурологическим аспектом Православия — им нужен Сам Бог, всё, что Его касается, интересно каждое слово службы, каждый маленький нюанс! Такое и среди «этнических православных» нечасто встречается, а тут...

— Вам не было страшно уезжать в незакомую страну, да еще коммунистическую, где православных — горстка, а религия фактически вне закона?

— Мы живем в Гонконге, а это совсем другой мир: на него коммунистическая идеология не распространяется. А страшно никогда не было. Атеисты там скорее равнодушные, но относятся к нашей вере с уважением. Чего не скажешь о наших, отечественных...

Здесь, в Китае, никто не бросит косого взгляда на жену священника в брюках, но обратят большее внимание на твои взгляды, твои поступки. Можно сказать, что, живя здесь, надо строже относиться к жизни, чтобы соответствовать высокому званию христианина. Я заметила, что жизнь в обществе, которое не считается православным, очень четко заостряет ценности и цели. Ты ясно видишь: вот твоя «взлетно-посадочная полоса», на нее и нужно приземляться!

— А в российском обществе — «взлетно-посадочной полосы» не видно?

— Честно говоря, в российском обществе чувствуешь себя намного менее комфортно, чем в таком «атеистическом», как в Гонконге. Недавно по телевидению был репортаж: опрашивали об отношении к Церкви людей на улице, в Москве. Сколько же там агрессии, злобы, особенно у молодежи!.. А отношение к Церкви и ее служителям — это лакмусовая бумажка, говорящая о глубокой болезни общества: об отсутствии уважения к людям, отсутствии элементарных правил приличия...

— Знакомство с православием в Китае, вообще с Китаем как-то повлияло на Ваши взгляды?

— О да! За границей прежде всего излечиваешься от ксенофобии, которой, я считаю, сильно больнo наше общество и церковные круги в том числе. Как часто приходилось слышать перед отъездом: «Ой, бедные! Как же вы там, в этой бесовской обстановке?» Мировоззрение точно меняется: начинаешь более четко видеть наши национальные недостатки и достоинства, чему-то учиться.

— В таком случае, чего нам не хватает, на Ваш взгляд, — помимо терпимости и доброжелательности к другим, к чужим?

— Мне кажется, нам отчаянно не хватает организованности, собранности — это я подмечала практически в 100 случаях из 100! С этим сталкиваются в той или иной мере все русские дети, которые поступают в местные школы, все взрослые, которые начинают здесь работать. Есть в нас некая хаотичность... Думаю, на духовной жизни это тоже отражается. А сильная сторона — креативное мышление, умение найти нестандартный подход, широкий кругозор, хорошее образование. И приятно, что для гонконгцев далекая Россия во многом ассоциируется не столько с нашими недостатками и с современностью, о которой чаще хочется умалчивать, сколько с нашей культурой — музыкой, литературой, балетом.

— Почему те, кто уезжает за границу, охотнее ходят в храмы, чем дома? Духовная дисциплина вдруг появляется, интерес к Православию?..

— Я не уверена, что это так. Многих людей, оказавшихся вдали от России, тянет к чему-то русскому, часто не хватает общения на русском языке. Кто-то через это «втягивается» в жизнь Церкви и идет глубже, а кто-то так и застревает «в дверях храма». Что касается наших прихожан, подав­ляющее большинство из них приходят в храм все же за другим. Люди ищут Бога, духовного утешения.

— А как Вам кажется, изменились ли православные в России — за период с начала 90-х?

— Мне кажется, изменились. Родилось новое поколение детей, которые выросли у верующих родителей, часто при храмах. Для этих деток путь к Православию уже не был чем-то болезненным, как в наше время. Это их родная, привычная среда. Уж эти детки, мне кажется, никогда не будут «заморачиваться» вопросами длины или цвета юбки!

Многие знакомые моего возраста сейчас с ностальгической грустью вспоминают те времена. Сетуют на то, что сейчас нет того горения, как было в первые годы, когда Церкви возвращались полуразрушенные храмы, и ради их восстановления люди жертвовали своим временем, силами гораздо больше, чем сейчас...

— И Вас ностальгия мучает?

— У меня есть дорогие воспоминания, как и у всех взрослеющих, наверно. Но ностальгии нет.

Сейчас, мне кажется, мы живем в очень интересное время, у нас масса возможностей! Как говорит моя близкая подруга, цитируя кого-то, «я не могу позволить себе такой роскоши, как впадать в уныние». Так и с ностальгией. Всё в наших руках, у нас столько возможностей преобразить пространство вокруг себя, надо просто присмотреться повнимательнее и не опускать рук.

Конечно, то время было особенным. С одной стороны, тогда было горение, энтузиазм, восстанавливались храмы, люди жили Церковью. С другой — были перекосы, как у меня: юбка до пола, мысли о глухой деревне, огороде, затворе... Мне кажется, так бывает всегда, когда человек обретает что-то новое и важное для него. Так влюбленные стремятся объявить всему миру о своих чувствах.

С новокрещеным человеком тоже так бывает, когда сразу после Таинства на него обрушивается «лавина» благодати, он буквально летает. А потом — сам, «своими ножками» уже идет. Так же и с нашей Церковью: те времена были особенными, историческими, не побоюсь этого слова. Но когда-то «праздники» проходят, и надо учиться жить в «серых буднях». Стараться эти будни сделать живыми и яркими!

Может, здесь будет даже более уместным сравнение с браком. В браке ведь тоже первые годы особенные. А то, что за ними последует, напрямую зависит от нас. Поэтому призываю всех не ностальгировать, а вперед, на баррикады!

— У Вас нет ощущения, что «баррикады» нарастают? К гонимой Церкви относились с состраданием, а когда она стала процветать — сочувствие обернулось агрессией.

— Да, есть такое ощущение. Отчасти это «наследие» коммунистов. Просто удивительно, насколько сильно удалось им посеять неприязнь к Церкви: Советского Союза нет уже много лет, а неприязнь живет, изрыгает старые штампы, дышит старой клеветой... Такая же патологическая неприязнь, кстати, наблюдается и к дому Романовых. Это очень грустно. Но ведь отчасти мы сами виноваты в том, что к Церкви плохо относятся — дыма без огня не бывает!

— Вы имеете ввиду пресловутых «приходских ведьм» и равнодушных священников. А это разве не тот же штамп?

— Не хочется приводить конкретных примеров «по личностям», но очень, очень часто приходилось слышать от людей, вполне дружественно относящихся к Церкви, о неприятном опыте общения со священством и православными. И здесь, на мой взгляд, опять виновато отсутствие у верующих людей внутренней культуры. Ведь и батюшки тоже «берутся» из народа.

— Вашему мужу или вам приходилось на себе испытывать скорее негативное или позитивное отношение?

— В целом, нам очень повезло с теми людьми, которых Господь нам послал — у нас замечательные друзья и прихожане! Жалко только, что коренных китайцев среди них немного.

Был и неприятный опыт. Прямого хамства не помню, но за спиной разговоры бывали, намеки бывали, через знакомых доносили какую-то клевету. Мне, конечно, меньше достается, чем мужу. Но на всем этом как-то не концентрируешься. И батюшка не смущается: он в подряснике ходит всегда — считает, что это его одежда, и вне ее чувствует себя некомфортно!

— На чем бы Вы сегодня предложили ставить акцент в жизни православных людей?

— Мне кажется, нам пора немного отвлечься от внешнего и обратить взоры внутрь, научиться жить с верой «в реальной жизни», более осознанно. Люди за 20 лет разобрались, как вести себя в храме, а вот быть христианами в мире — нам сложно. Гораздо легче вычитать правило (часто мыслями убегая неведомо куда) и поставить себе «зачет», чем сдержать свой язык, например. Легче понять ход богослужения, чем быть христианами, вернувшись из храма домой, придя на работу.

У нас очень большое внимание уделяется внешнему виду, «униформе», свечкам-запискам, обрядовости — то есть вещам вспомогательным, являющимся неким «каркасом». За этим часто забывается главное — суть нашей веры. И обратите внимание: ведь и критикуют Церковь, в основном, за третьестепенные, внешние вещи.

— И в чем выход?

— Хорошо бы в своей вере научиться быть... более естественными, что ли. Кто-то чурается всего мирского, включая и людей, словно какой-то скверны. Кого-то, наоборот, мир затягивает слишком сильно. В такой дисгармонии очень трудно жить.

Мне кажется, не стоит идти на компромисс: быть одним в храме, а другим — вне храма. Равно как не стоит и делить людей на «своих» и «чужих». Это важно не только для нас самих, но и для окружающих, которые увидят, что не так уж страшно быть православным. «Мир» — это, прежде всего, люди. И мы не имеем права отворачиваться от них в своем «всезнании», замыкаться в своем «христианском счастии».

 
Фото из архива семьи Поздняевых
автор: Поздняева Кира, Посашко Валерия
источник: журнал "Фома"
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
Реклама
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст