Семья

История моего прозрения


рисунок

Ксения:

В Церковь я пришла, когда уже была замужем. Выходила я замуж в глубоком неверии, и моя профессия тоже была абсолютно далека от Бога. Я была тренером по шейпингу. То есть мой муж женился на тренере по шейпингу, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И вдруг, спустя какое-то время, я пришла к вере.

Конечно, не случайно: было много проблем со здоровьем во время первой беременности. Крещена я была в 18 лет:  покрестилась, как все и ушла. Пожив так лет пять, я вспомнила про Бога, когда меня постигли невзгоды. И стала ходить в храм. Поначалу, конечно, не знала никаких правил: что надо говорить, как надо сделать. Может даже с каким-то суеверием приходила,  целовала иконы, ставила свечи. Такой процесс воцерковления шел очень долго. Помогло то, что родители мои тоже пришли к вере. Благодаря болезням, благодаря бедам, которые свалились на нашу семью. Появилась поддержка, мне стало духовно легче. А муж — он оставался таким, как был. Он смотрел на мое «увлечение» церковью как на хобби: «Вот, ты одним занималась, теперь другим занимаешься. Позанимаешься — пройдет». Но когда это стало вмешиваться в нашу семью, и никуда уже от этого было не уйти, тогда и началась напряженность.

Например, мне надо вычитать вечерние правила. Пока я управлюсь со всеми своими делами, получается поздно. Муж ложится спать, я ухожу куда-нибудь и читаю молитвы. Он приходит и говорит, что ты тут делаешь, что ты тут бормочешь, надо ложиться спать. Вот все и началось с каких-то таких моментов. Потом он понял, что в воскресенье, единственный выходной, когда он может быть дома с нами, мы уходим в храм.

Чем дальше — тем хуже. Чем глубже я воспринимала свою жизнь в Церкви, тем больше появлялся у мужа ропот. Я стала чужая для него, мы поняли, что у нас разные мировоззрения, я больше не крашу ногти, я больше не хожу на безумных каблуках, я больше не укладываю волосы по часу перед выходом на улицу. Я надела платочек, я хожу в длинной юбке. Мне было хорошо в этом состоянии, мне ничего не было нужно, я сидела там, внутри себя, как улитка, и ничто внешнее меня не интересовало. А мужу было тяжело это понести, но поначалу он думал, что это блажь, и все пройдет.

Но потом начал понимать, что это не проходит, и тут у нас с ним начались очень серьезные конфликты. Он начал запрещать мне ходить в церковь, причащать детей. А детей батюшка благословил причащать каждую неделю, потому что они были нездоровы. А муж, наоборот, считал, что они болеют из-за церкви. Там толпа, там бабушки, все надышали на ребенка. Все причащаются из одной ложки...

Если ребенок заболевал, он сразу кричал: «Это потому что вы были вчера в церкви!» То есть другой причины болезни ему вообще невозможно было представить.

Когда я приходила к батюшке и рассказывала о своем муже, я описывала его таким, каким видела. А видела я его далеко не в лучшем свете. Я говорила: вот, он не дает мне молиться, он не дает мне поститься. Своей неправоты я совсем не усматривала в этом. Я все время считала, что он плохой, неверующий, а меня Господь посетил своей благодатью, и я на правильном пути. И как на танке я ехала в православие, таща за собой своих детей. И вся моя семья, родители, все мы такие правильные и хорошие, а он один — ну, что поделаешь, вот такой он у нас, больной... Это мнение стало распространяться на него и со стороны родителей. Мы его так и воспринимали: как бы в семье не без урода. И он тоже начал воспринимать себя так. После чего стал заявлять: «А я вообще никогда не приду в храм. Я, глядя на вас, вообще не хочу никуда идти. Да, я буду таким, каким вы меня видите, таким я и буду».

И вот в таком состоянии мы очень долго жили. Когда дошло до того, что он перестал мне давать детей на причастие, то есть утром он просто хватал их и прятал в комнате, а я не знала, то ли мне силой выдергивать их, то ли вообще не идти, я была совершенно обескуражена и поняла, что все зашло в тупик. Я поняла, что не чувствую к нему никакой любви. У меня появилась ненависть. Я даже стала думать, что хорошо бы было, чтобы он от нас ушел. Насколько мне было бы легче жить! Я бы могла спокойно ходить в храм, я бы могла спокойно молиться, сколько я хочу. Ну, конечно, мне было бы трудно материально, но Господь же поможет, думала я, как-нибудь все это разрешится, зато все мы будем православными, верующими, у нас будет полная гармония. А он — ну что же, пускай сам как-нибудь думает, решает, разбирается...

И я стала вынашивать такую мысль: как бы нам развестись. Брак у нас был не венчанный, причем, чем дальше я уходила в веру, тем больше он не хотел со мной венчаться. Если раньше у нас были какие-то разговоры на эту тему, он даже говорил: «Ну ладно, если тебе так надо, мы повенчаемся с тобой, конечно.» То теперь вопрос ни о каком венчании даже не стоял, он говорил: нет, чтобы еще и я сошел с ума! Потом он сказал, что при разводе он отнимет у меня детей и докажет, что я ненормальная. Все признают, что я сумасшедшая, потому что для мирских людей я действительно сумасшедшая. Конечно, это меня немножко остановило в моей решимости разводиться, но жить было невыносимо, настолько все было сложно. И я рискнула попросить благословения старца на развод. И поехала к старцу.

Когда я приехала, батюшка мне сказал, что вообще речи о разводе быть не может, он сказал, что мы повенчаемся, а причины для развода никакой и нет. У меня был просто шок, я не понимала, почему все так произошло. Как же батюшка меня не понял? Я же вся правильная, я же не могу с ним жить той жизнью, какой я жила раньше, в то же время он не хочет принимать мою...

Тем не менее, я решила, что раз нет воли Божьей, то надо как-то терпеть. Но терпеть было невозможно, и у нас дошло до того, что мой муж сказал: «Все, мы с тобой разводимся, но знай, что виновата в этом Церковь». Естественно, при этом он хулил Бога, собирался выкидывать иконы каждый раз, когда я уходила в храм. Тогда я считала, что я права, ведь написано, что в воскресенье надо быть в храме, ведь написано, что тот, кто не с нами, тот против нас, ведь написано, что оставь отца твоего и мать и иди за Мной! Я понимала это совершенно буквально и считала, что вот так и надо, прямо идти и все. И когда все зашло в тупик, мой муж сказал: «Прежде, чем мы разведемся, я пойду к твоему духовнику, я хочу его увидеть лично, и рассказать, до чего дошла наша семья, и что я, вообще, думаю обо всем этом. Я хочу поговорить с ним как мужчина с мужчиной». Ну, я не могла уже удерживать мужа, я сказала: «Ну ладно, идем».

Мы пришли к батюшке. Духовник в то время был на моей стороне. Он не видел моего мужа, он слышал о нем по моим рассказам и оказывал мне поддержку. Батюшка принял нас и довольно много времени уделил моему мужу. Он отвел его в свободную комнату, я не знаю, о чем они там разговаривали, разговор был очень долгий, но когда мой муж вышел от батюшки, это был совсем другой человек. Он просто вылетел оттуда, обнял меня и сказал: «Ну, пойдем скорей домой, сейчас зайдем в хозяйственный магазин, я тебе куплю ту кисточку, которую я сломал, когда ты кропила наш дом».

Я, конечно, была поражена этому чуду, но, подозвав меня, батюшка сказал: «А ты чтобы слушалась своего мужа. Каждое его слово. Ты поняла? Вот тебе мое благословение...» Я никак не могла осознать, что случилось. У меня снова было состояние шока. Как они нашли общий язык, почему я должна его слушаться? Но батюшка сказал: «Ты на него бочку катила, а на самом деле, ты посмотри на себя, ты не стоишь и его мизинца!»

И я стала думать, как это я не стою его мизинца, ведь я уже где-то там, наверху, так уже хорошо иду к Богу, и вдруг какой-то тут грешник, с которым я вынуждена жить и терпеть все эти мучения, вдруг — я не стою его мизинца! Но я всегда воспринимала слова священника как волю Божью. И если священник сказал, что я не стою его мизинца, я действительно не стою его мизинца. Нужно найти, почему я не стою. И я стала смотреть на мужа другими глазами и пытаться разглядеть, что же там такое священник нашел. Батюшка еще сказал: «Ты посмотри, как он тебя любит, я не знаю, мало в каком неправославном человеке присутствует такая любовь». Это вообще меня потрясло. Я считала, что какая там любовь, все давно прошло, ведь как можно к любимому человеку относиться так жестоко. Но, посмотрев-посмотрев, я увидела, что ведь муж работает ради нас с утра до вечера, он ради нас готов сидеть в воскресенье один и ждать; все праздники православные — Рождество, Пасха — мы уходили, оставляли его одного... Он, действительно, столько делает ради нас! И я стала думать, а что же я делаю ради него.

И выяснилось, что ничего. Не говоря уж о том, что я что-нибудь бы делала для его спасения. Я делала все ради своего спасения и спасения детей. Опять же детей я считала совершенно своими, и потом, когда я стала разговаривать с ними на эту тему, у них так и проскакивало, что папа грешник, что папа у нас нехороший, он ругается и хочет выкинуть иконы. Я увидела, что дети видят его совершенно такими же глазами. И куда это зайдет, когда они вырастут, если они сейчас не уважают отца, слово отца ничего не значит?

Я стала потихонечку менять этот стереотип. Я стала говорить, что папа ругается, но в этом мы виноваты, мы его не послушались и спровоцировали его. Мы плохо за него молимся! Мы молимся за него? Мы вообще за него не молимся! И когда духовник спросил: «Как ты молишься за него? Ты кладешь за него земные поклоны, ты что-то читаешь? Как ты просишь Богородицу, чтобы он пришел к вере?» А никак я не прошу! Вот он не идет, так это его личное дело, я же сама пришла! И я вдруг испытала к нему жалость. Я поняла, что если мы с ним разойдемся, ведь никто его не спасет!

Быть может, первым порывом у меня было чувство гордыни: если не я помогу ему спастись, то кто же! Возьмусь-ка я за него, буду его исправлять. Но когда я взялась за его исправление, то увидела в нем столько достоинств, которыми сама не обладала. Я увидела, что, находясь долго в храме, я запустила дом. Ведь я ходила на все воскресные и праздничные службы, на все молебны! И дома развелось много беспорядка, физически мне было не управиться, плюс маленькие дети. Я считала, что это нормально, ведь я не могу успеть все, а так я буду успевать главное. То есть, посмотрев на себя со стороны, я увидела, что я хозяйка никакая, что я не готовлю ничего вкусного, дома у нас беспорядок, мы папу не встречаем... И тут, когда я так стала сравнивать себя и его, я вдруг увидела, что я действительно не стою его мизинца! У меня в голове произошел просто переворот!

Мы с ним решили написать, что мы хотим друг от друга. Требования к мужу и требования к жене, — так мы назвали эти листочки. Я, конечно, написала, что хочу, чтобы он ходил в церковь или хотя бы не запрещал нам это делать. А он написал элементарные вещи: я хочу, чтобы в доме был порядок, я хочу, чтобы в воскресенье или хотя бы в какие-то дни мы вместе гуляли. Я хочу иногда, хотя бы раз в месяц, получать пироги... То есть совершенно простые, человеческие вещи.

И я подумала, что станет с моим православием, если в праздники я напеку своей семье пироги! Что плохого, если я наведу порядок в доме. Что плохого, если мои дети погуляют с отцом, и пускай он в это время им что-то расскажет далекое от веры, но не плохое же, не желает же он им зла! И вот, у меня что-то переломилось в душе. И я стала его очень любить, я почувствовала, что была не права. У меня возникло чувство вины. Я увидела, что это я разрушаю нашу семью — я, а не кто-то другой!

И я стала делать маленькие попущения. Снимала платок, когда мы выходили с ним куда-то. Я согласилась ходить с ним в гости, я надела юбку не совсем уж до пят, надела брюки, потому что ему это нравилось. Я, быть может, могу снова подкраситься и подкрутиться, ведь я делаю это для него, а не для самолюбования. Я делаю так, потому что ему приятно, потому что ему это важно. И сделав это для него, я почувствовала, что могу в своей семье делать то, что хочу: молиться, сколько угодно, пойти в церковь, когда заблагорассудится... Мужу было важно, что я ему уступила в чем-то. И он в благодарность согласился уступить что-то и мне.

И мы начали так балансировать: я уступаю ему немножечко, что допустимо, а он уступает мне. Конечно, в главном, в основном, я бы не поступилась никакими убеждениями, например, никогда не согласилась бы на аборт. Но в пустяках, в мелочах — почему бы нет? Ведь я люблю его!

Я стала относиться к нему по-другому: он еще не с нами, его еще не посетило то, что посетило меня. Так почему я должна так гордиться этим, ведь неизвестно, кто из нас туда раньше придет. Я, может, буду всю жизнь свою идти и не узнаю того, что ему Господь откроет за один миг. Ведь я не могу знать, когда Бог приведет его в Церковь, и каким он станет. Я стала верить, что у нас все будет хорошо, что мы повенчаемся. Я стала верить, что он сейчас, ну, такой вот бедный человек, но он все равно придет. По его терпению и смирению Господь даст ему. Ведь он смиряется перед моими «заскоками», как он это понимает. У него, на самом деле, терпения гораздо больше, чем у меня. Ведь мне было все равно, что с ним будет, лишь бы мне не мешал. А он все время говорил: «Ну, как же я вас оставлю, что вы будете есть?» То есть, у него душа болела за нас. Хотя у меня, как у православного человека, душа по этому поводу не болела. И я поняла, что действительно, по делам нашим осудят нас. А не по тому, сколько мы выстояли в церкви и сколько часов мы молились...

Дети спрашивают: «А почему папа у нас не молится? » Раньше я бы сказала так: «Потому что он не понимает ничего, потому что он грешник». А теперь отвечаю: «Он молится, но про себя. Он стесняется еще».

Мужчинам можно молиться про себя. И перед едой, когда мы читаем молитву, они спрашивают: «Пап, ты молишься там?» И он, понимая, что я как бы его защищаю и повышаю его авторитет, бурчит им: «Да-да, молюсь я, молюсь», — отстаньте, мол. Потом я вдруг услышала как-то утром, когда была занята своими делами и он кормил детей без меня, что он сказал им: «Почему же вы не помолились? Ведь вам мама не разрешает есть без молитвы, почему вы не молитесь? Вот когда мамы нет, так вы сразу и забываете?» И для меня, конечно, это было очень важно. Я поняла, что я на правильном пути. Что только любовью я спасу его и спасу себя. И вытащу всю нашу семью.

Потому что так, как действовала я раньше, действовать просто нельзя, запрещено! Я увидела это на практике...

Потом он вдруг сделал нам полочку для икон. Это был для нас, конечно, огромный праздник. А однажды он сказал мне: «Давай повенчаемся, мне стало так хорошо с тобой, что я согласен повенчаться». Ну конечно, у меня радости не было предела, и я выражала ему эту радость теми способами, какие были приятны ему.

Сейчас я не могу сказать, что все так уж хорошо, бывают взлеты, бывают падения, бывает, мы не понимаем друг друга. Но я иду путем уступок. Путем жертв любви друг ради друга. И он уже много что мне разрешает. Он начал встречать нас из храма, он стал с пониманием к этому относиться: ну надо вам в воскресенье в храм, ну идите. Он ждет нас из церкви по часу, чтобы детей довезти на велосипеде (у нас на даче церковь за три с половиной километра).

Не может один человек спастись, не думая ни о ком из близких. Нельзя идти к спасению по головам, за счет других. С ужасом думаю о том, к чему я вела свою семью, ведь действительно, я не смогла бы прокормить их, я бы не смогла дать мальчикам того, что дает им отец. Сейчас я вижу только большие плюсы оттого, что мы с ним вместе. Пускай это очень тяжело, постоянно тяжело, пускай это постоянная работа, не расслабиться ни на минуту, но сейчас я все-таки чувствую, что наша семья — счастливая.

Да, он придирается ко мне, но и слава Богу, что придирается. А так бы я никогда не узнала, что здесь у меня плохо, там у меня плохо. Я на это смотрю, как на двигатель, который меня все время подталкивает. И то, что он не такой вот правильный, не кроткий, не попускает мне, это тоже хорошо, зато он сумел показать мне мою гордыню. Через него я увидела свою неправоту. Раньше, когда он кричал, я даже не вслушивалась, старалась пропускать мимо ушей. А когда прислушалась, то поняла, что он прав. Только, может, сила выражения у него не соответствует моим оплошностям. И я ему говорю: «Ты потерпи на мне, я все исправлю. Я же терплю то, в чем ты не идеален. Так потерпи и ты...» И то, что я все-таки признаю эти свои оплошности, а не просто отмахиваюсь от него: «Опять ты скандалишь!» — для него много значит.

Сейчас я вижу, что дети подросли и очень тянутся к отцу, и это хорошо, это вообще нормально для мальчиков. Он уже не хулит Бога, он хотя бы принимает нашу позицию. И дети знают, что папа — где-то пускай в глубине души, — но верующий человек.

Отец Константин:

Свидетельство Ксении — замечательный документ человеческих взаимоотношений. Когда стало совсем плохо, вдруг нежданно показался просвет. И сегодня все идет к лучшему. Почему произошла ошибка в поведении Ксении?.. Как так случилось, что она поставила семейную жизнь на грань разрыва?

Все дело, конечно, в личных грехах. В данном случае это эгоцентризм и гордыня! Придя к Богу, в Церковь, Ксения почувствовала духовный комфорт. Это понятно. Жить с Богом действительно интересней, чем без Него. Но тут нас поджидает скрытая извечная ловушка лукавого. Вместо того, чтобы осмыслять христианство как передовую линию фронта в войне с сатаной, в служении семье, людям, миру, нам хочется успокоиться в христианстве, уютно свернуться и блаженствовать.

Возникает некая эгоистическая форма христианства. Христианин, идущий таким путем, сначала чувствует душевный уют от общения с Богом и нежелание соприкасаться с мирскими заботами. Затем его начинают раздражать те, кто его не понимают, и особенно те, кто напоминают о его мирских обязанностях. В это же время рождается уверенность (переходящая в злорадство), что «я спасен», а другие — безбожники, гибнущие в адской пучине, и мне до них нет дела.

Следующая ступень — состояние, называемое подвижниками прелестью. Прелесть — это самообман, иллюзия, что ты в порядке. А до других либо нет дела, либо к другим испытывается надменное презрение.

Но это гибельный, неправильный путь. Как существует грех сатанинской, безбожной гордыни, приводящей к тому, что человек ставит себя в центр мира: видит только себя, слушает только себя, носится только с собою. Человек может оправдывать себя сколько угодно, но, по сути, он тоже видит и лелеет только свое мировоззрение.

У Ксении этот процесс так далеко не зашел. Она сумела услышать священника. Услышать и поверить!

Я знаю людей, называющих себя православными, которые дошли до такого уровня внутренней гордыни, что советы священника они слушают с иронией и плохо скрываемым легким презрением. Мне приходилось разговаривать с верующими, которые меня (священника) прерывали, смеялись в лицо и говорили: «Что Вы там глупости и ереси болтаете, Вы не понимаете...»

Ксения услышала священника, и для нее начался процесс духовного выздоровления. И первым очень важным моментом для нее стало... обычное христианское Покаяние. Я — хуже, я плохая! Когда есть такое понимание, человек начинает исправляться.

Мне очень нравится следующий пример диакона Андрея Кураева. В книге «Школьное богословие» о. Андрей, рассказывая о Преображении Господа Иисуса Христа, напоминает нам одну фразу апостола Петра. Когда свет Фавора осиял апостолов, когда они пережили блаженное мистическое озарение радостью, светом, смыслом, Петр восклицает: Господи! Хорошо нам здесь быть! Если хочешь, сделаем здесь три кущи (т.е. палатки — о. Константин). Но Христос зовет апостолов вниз, с Фавора в реальный непреображенный мир. С Фавора уже видна другая гора — Голгофа, и надо идти к ней. «На Фаворе нельзя оставаться не потому что — трудно, а потому что Бог не разрешает. От средних веков дошел к нам простой совет: если в молитве твой дух вознесен даже до третьего неба, и ты видишь самого Творца, а в это время к тебе здесь, на земле, подойдет нищий и попросит накормить его — для твоей души полезней отвернуться от Бога и приготовить похлебку... "Бывает, — приоткрывает мир своего сердечного опыта преподобный Иоанн Лествичник, — что когда мы стоим на молитве, встречается дело благотворения, не допускающее промедления. В таком случае надо предпочесть дело любви. Ибо любовь больше молитвы"» (диакон А. Кураев).

Задача христианства — не приобщить человека к высоким религиозным переживаниям и в таком блаженном состоянии его оставить, а сообщить человеку силу достойно, свято жить в мире и дать импульс служить миру. Но не значит ли это, что, выйдя в мир, мы что-то растеряем?.. Безусловно. Но бояться этого не следует. Это ведь не наша заслуга, не наши духовные сокровища: это — Божие. И если Бог захочет, Он все восполнит и даст еще больше.

Представляю, как хорошо было апостолам в их сионской горнице в день Пятидесятницы, когда на них сошел Святой Дух. Как, наверное, им хотелось удержать эту благодать, не идти в мир... Но они спустились со своего Фавора, пошли...

И потом, в четвертом веке, когда христианство было легализовано, когда оно было поставлено перед выбором: идти на контакт со вчера языческим миром, или замкнуться, боясь что-то из благодати утерять... Христианство пошло на этот контакт.

Такая же дилемма лежала перед святителями Василием Великим, Иоанном Златоустом и прочими великими мужами Церкви. Им так хотелось побыть одним, помолиться, поразмышлять о Боге. Но приходилось устраивать приюты, больницы, школы. Достаточно почитать житие отца Иоанна Кронштадского, чтобы увидеть: ему тоже хотелось больше быть наедине с Богом. Но Господь призвал его к другому служению.

Церковь никому ничего не навязывает. Перед каждым стоит выбор: пойти в монастырь либо остаться в миру. Если мы сделали свой выбор, надо оставаться честным до конца, пока, быть может, Бог не укажет тебе иной путь в жизни.

Если у нас семья и дети, мы обязаны максимально служить семье. Не воровать время у мужа для Бога, а через служение мужу чувствовать, что ты служишь Богу.

Часто в семьях, где один из супругов христианин (или даже оба христиане), мы видим в жизни прикрытую благочестием, завуалированную элементарную лень. Лень, собственно говоря, нас сопровождает от рождения до могилы, и всю жизнь нужно противостоять ей, побеждать ее подвигом. И особенно горько, когда лень прикрывается набожностью. Активно играть с ребенком, по-настоящему, серьезно, интересоваться проблемами мужа или жены, позвонить и утешить стареньких родителей, или помочь находящимся в беде родственникам, знакомым, разделить их проблемы — это, конечно, трудно! Тем более трудно так, отдавая себя, служить миру ежедневно. Проще в это время прочитать акафист-другой. Проще — это понятно. Но тогда давайте так и будем говорить: я ленивый человек, я к Богу бегу не от любви к Нему, а от нежелания служить миру и людям. Сама Ксения пишет о своем новом опыте жизни так: «...это очень тяжело, постоянно тяжело... это постоянная работа, не расслабиться на минуту». И она добавляет, что именно теперь она счастлива. Это очень верно, потому что именно теперь началась настоящая христианская жизнь.

 
священник Константин Пархоменко
из книги: «Как жить с неверующим супругом»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
Реклама
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст