Подвижники веры

Монахиня Сергия Клименко. Мои воспоминания


Монахиня Сергия Клименко. Мои воспоминания

Дивным проявлением Промысла Божия устрояется земной путь каждого человека, а особенно тех, кто ищет правды Божией и хочет работать Господу. Как на небосводе из множества светил каждое занимает свое место и светит с особой силой, так и на земле каждому человеку назначается свое послушание, где он должен трудиться, совершать свое спасение и светить миру плодами своих посильных подвигов.

Воспоминания монахини Сергии, посвятившей свою жизнь служению Богу в самые грозные годы XX века, — живое свидетельство о подвиге и святом исповедничестве монашествующих последних времен. Кто бы мог предположить, что на долю юной гимназистки из дворянской семьи выпадут такие испытания?

Закончив в 1918 году Нахичеванскую гимназию, она — поступила в Донской университет, желая заниматься историей и филологией. Но Господь судил иначе. За год до окончания университета, после взятия Ростова Буденным, Татьяна Клименко уехала в Кисловодск, который стал ее духовной родиной.

Здесь, в Кисловодске, началась для нее новая страница жизни. Господь послал ей Своих дивных слуг — великих духовных наставников: иеромонаха Стефана (Игнатенко) и архиепископа Иннокентия (Ястребова). В день празднования иконы Божией Матери «Скоропослушница» приняла она постриг от благословенной руки Владыки Иннокентия, возложив все свое упование на милость Пресвятой Богородицы.

А в 1927 году монахине Сергии пришлось «бежать» из Кисловодска, так как ей грозил арест, и она попала в горную пустынь Покровскую. Всего лишь два года посчастливилось ей пожить в обители вместе с сестрами — а потом... великий и скорбный крест скитаний и поношений. Отсюда, от чистых и девственных гор Кавказа, понесла она свой светильник — светильник веры Христовой — в объятый пламенем и залитый кровью мир...

В 1930 году монахиня Сергия была арестована и сослана на 10 лет в Соловецкий лагерь особого назначения. Но Господь помиловал Свою рабу. Пробыв около двух лет в пересыльной тюрьме г. Кеми, она получила освобождение по причине тяжелой болезни, что было явным чудом.

Матушка Сергия вернулась в свой родной город Ростов-на-Дону и работала медсестрой в больнице. Схиархиепископ Антоний (Абашидзе), который старчествовал в то время в Киеве, благословил монахиню стать врачом. Закончив Третий Московский мединститут (годы учения 1935–1941), она избрала специальность фтизиатра и работала в тубдиспансере города Вышний Волочёк.

В 1955 году, выйдя на пенсию, матушка Сергия впервые приехала в Пюхтицу и навсегда осталась в этом святом месте. Вначале поселилась в небольшом деревянном домике, вне ограды монастыря. А в 1987 году, по благословению Матушки игумении Варвары, которую искренне любила и почитала, перешла в обитель.

Строго следуя святоотеческому учению, а также руководствуясь наставлениями своего духовника отца Стефана, монахиня Сергия возрастала от силы в силу, чтобы потом послужить многим своими дарами — особенно даром молитвы.

Ее глубоко содержательные духовные беседы передать трудно. Это был человек рассудительный и правильно мыслящий. Она во всем старалась быть незаметной и искренней. Служение ближним и непритворная любовь украшали этот скрытый светильник.

Глубок и ценен великий жизненный опыт монахини Сергии — опыт стояния за истину Святого Православия. Пережив разрушительное нашествие на Церковь обновленцев 20-30-х годов, она знала, как пагубны бывают всякие горделивые начинания человеческие, прикрытые ложью доброжелательства. Погибелью считала духовно опытная монахиня малейшее отступление от истин святой веры. Всех, кто её помнит, она просила беречь Православие — этот бесценный дар.

Родилась я 2 января1901 года в Ростове-на-Дону. А помню я себя с Рязани (места последней службы моего отца в качестве губернского архитектора), с четырех лет. Я хорошо помню себя в четыре года в Новороссийске, когда мы с Андрюшей и Колей (двоюродными братьями) собирались на прогулку и загремел гром. Прогулка сорвалась; Коля погрозил кулаком на небо, и я очень переживала, что он оскорбил Бога. Вообще, они были страшные озорники. Но Коля говорил, что он меня уважал, что я была резонерка и высказывала такие мудрости: "Сыро — надо надеть ботинки".

Пяти лет я заболела скарлатиной. Мы с мамой были заперты в двух комнатах, а папа с дочерью Софией, которая была старше меня на шесть лет, и сыном Сережей (старше меня на два года) были отделены в других четырех комнатах.

Помню, уже когда я была совсем здорова, только выдерживала карантин, я в щелку через коридор увидала Сережу в столовой. Не успели взрослые сообразить, как мы с ним бросились друг ко другу и схватили друг друга за руки. Помню эту картину: папа с няней тащат Сережу к себе, а мамочка — меня к себе. Но мы в восторге, что увидали друг друга, так вцепились, что взрослые с трудом разняли нас.

Но Сережа в этот раз не заразился. Но заболел скарлатиной в очень тяжелой форме через два года и чуть не умер. Во время карантина мамочка выучила меня читать. Азбуку и букварь передали нам в окно. Я очень быстро схватывала грамоту и полюбила книгу на всю жизнь.

Однажды в палисаднике (в шесть лет) я читала Евангелие и видела Спасителя в сердце и вместе с тем — рядом, в профиль, в терновом венце. Помню наставшую какую-то поразительную тишину. Я бросилась к маме в дом из садика, прижалась к ней, но ничего не сказала... С тех пор горячая любовь к Спасителю наполнила мое сердце.

Когда был уже 1907 год, тогда арестовали мужа моей няня Семена, которого я очень любила за доброту к нам, детям (мы гулять с ним ходили даже на вокзал, куда строгая няня Дуня не разрешала). Я горячо молилась в кроватке за Сенечку, свет наполнил мое сердце, и я почувствовала, что Бог услышал мою молитву. И, встав в кроватке, я громко сказала: "Сенечка утром придет". Так и было. К общему удивлению, Сенечку освободили.

Разница в летах между моими родителями была равна 19-ти годам. После свадьбы в 1877 году в Ростове-на-Дону, где папа работал городским архитектором, они уехали в Полтаву (на родину папы), потом в Екатеринослав. Последнее место его работы — Рязань, где он был губернским архитектором до 1910 года. Потом мы все жили в Ростове-на-Дону.

У папы был абсолютный слух. К сожалению, отец не разрешил ему учиться музыке; он, уже женатым, начал учить ноты, но играл всегда по слуху. Папа построил в Рязанском театре концертный зал с прекрасной акустикой. Вообще, музыка была атмосферой, которой мы дышали.

Папа умер 12 апреля 1914 года от инсульта. Это было мое первое горе — первый покойник, которого я видела. Мне было 13 лет, и я боялась покойников. Я пришла к нему в день его смерти. Около него была мама и ее сестра тетя Соня. Тетя Соня говорит: «Вот тебе иконочка Спасителя, перекрести папу, он без сознания, и положи иконочку». Я была ошеломлена, потому что накануне я у него была, и он разговаривал и был в хорошем состоянии. Я прижалась к шкафу, зарыдала и рыдала до последней его минуты. Он умер поздно. Я была как безумная, передо мною впервые встала смерть.

Все, что я знаю о папе, — это из рассказов мамы и его сотрудников. Главные черты папы были доброта и честность. Он, будучи архитектором, не построил себе дома. Сравнительно часто менял место работы. Помню такой рассказ: приходит папа со службы и говорит: «Матушечка (так он называл маму), надо укладываться и уезжать. Дело в том, что я объяснил губернатору, когда он мне предложил у бедной старухи отнять кусок земли для кого-то, что он из себя представляет». И мама безропотно начинала укладывать огромную нотную библиотеку и книги — других ценностей у родителей не было.

Если папа приезжал из командировки, то, бывало, мама говорит: «Топите скорее плиту на кухне, грейте воду, Ванушка каких-то грязненьких ведет». И действительно, папа приводил в дом грязных, вшивых погорельцев и просто бездомных. Помню, с меня родители сняли ботинки и надели на бедную девочку.

Духовные наставники

Отец Стефан(Игнатенко)

Встреча моя с великим старцем иеросхимонахом Стефаном произошла 2 июня 1923 года. Это было время «торжества» обновленчества, и православные, которых называли тихоновцами, не имели благословения от Патриарха Тихона посещать обновленческие службы. Православное же духовенство было почти все по тюрьмам, ссылкам и в вечной жизни... Не ходить в церковь было очень тяжело.

И вот подходило 2 июня, день для нашей семьи памятный, — это был день смерти сына тети Сони, Владимира. И я решила, несмотря на все запугивания со стороны семейных и врача (я всю зиму лежала с эксудативным плевритом туберкулезного происхождения), быть в этот день в храме. Я жила в Кисловодске, где не было ни одной православной церкви. Чисто православный монастырь был у подножия горы Бештау, в 10 километрах от Пятигорска. Это был Второ-Афонский Успенский мужской монастырь. Среди братии было много афонских монахов. Со Старого Афона пришли и первый настоятель монастыря схиигумен Герасим, и отец Паламон, и отец Стефан.

Во время нашей встречи отцу Стефану было 48 лет. А по мудрости он всех превосходил. Настоятель отец Иоанн в это время оставил монастырь и основал на побережье, за Туапсе, девичью обитель. А отец Стефан на Бештау замещал его и вместе с тем пек просфоры. Год пострижения отца Стефана я не знаю, но знаю, что к этому времени в Пятигорске было уже подворье Успенского монастыря. Там отец Стефан нес различные послушания: и на виноградниках, и в церкви.

Сюда, на Бештау, мы и пришли втроем из Кисловодска: Маруся Склярова, Надя Чага, дочь крупного толстовца, и я. Приближаясь к монастырю, мы шли по горе, усеянной крупными красными маками. Я с восторгом стала их собирать. В это время начался вечерний звон. И из маленьких келий стали показываться, медленно пробираясь к церкви, старые монахи. И тут я услышала дребезжащий голос: "Раба Божия, брось эти цветы: они вредные". И с великим прискорбием я бросила их. Это было мое первое послушание...

Отец Стефан в это время пек просфоры. Ему передали письмо, которое мы принесли от его послушника, где говорилось о нас. Отец Стефан оставил свою работу и вышел к нам в скромном монашеском одеянии. В письме была просьба отслужить панихиду, и, хотя служба кончилась, отец Паламон повернул назад и снова отслужил панихиду. Потом нас угостили чаем, и мы положили на стол свое приношение. Беседа затянулась дотемна; батюшка благословил нас говеть. Для Нади это было первое говение. На ночь нас разместили на полу в келье, и мы до 4-х утра отдыхали. В 4 часа был подъем и полунощница.

Меня все поражало, вызывало благоговение. После обедни мы выстояли все требы, по излишнему усердию. Потом нас напоили чаем. И мы сговорились с отцом Стефаном приходить к нему. Рядом была келья больного гнойным плевритом — иеросхимонаха Иакова. Он страдал уже давно. Помощь ему оказывала опытная сестра милосердия, монахиня, приходившая в монастырь.

Когда я вошла в келью к отцу Стефану, я трепетала. Беседа была очень серьезной. Главное, что мне сказал батюшка: «Вам подобает читать православных отцов, особенно Преосвященного епископа Игнатия Брянчанинова. Ищите их творения! В Кисловодске они есть у верующих».

В беседе касались мы многого. Меня тянуло к монашеству, это нельзя было скрыть. В этот же день мы все исповедовались, на следующий день причащались и ушли. Нет, не ушли — мы летели на крыльях! На прощанье отец Стефан оделил нас всех просфорками и благословил в случае духовной нужды прийти опять.

С этих пор я начала чаще одна, а то и в компании паломничать на Бештау. А иногда бывало и такое счастье, что отец Стефан приезжал к кому-нибудь из нас. Мы сообщали друг другу и собирались на целый день вместе. Иногда он приходил в Пятигорск или Минеральные Воды, и мы ехали туда. Мы приезжали с целыми листами вопросов. Мама жалела батюшку и говорила, что мы его замучили, но он был невозмутим.

Отец Стефан при большом количестве богомольцев не отходил от аналоя и исповедовал с вечера до утра. К утру он был совсем прозрачный, здоровье у него было слабое. Хотя отец Стефан страдал язвой желудка, он строго соблюдал посты. И вкушал вообще очень мало.

В беседе отец Стефан был очень воздержан. Он часто предостерегал, чтобы не рассказывали о чужих грехах. Приезжая в Кисловодск, отец Стефан останавливался на окраинах; туда мы и стекались с большими записями вопросов. Передавать один другому, о чем говорил батюшка на исповеди или на беседе, отец Стефан не благословлял. Также не благословлял частое причащение и не благословлял причащаться в дни больших праздников, а накануне, ввиду большого стечения народа.

Ища уединения, в 1926 году отец Стефан покинул монастырь, доехал на поезде до Новороссийска. В Новороссийске пересел на пароход и добрался до Адлера, а из Адлера по долине реки Кодор, с двумя монахами, ушел в глубокую пустынь. Всю зиму они жили в горах, а летом спускались в более жилые места. Они сами сделали себе домики и жили, как настоящие отшельники. Время от времени отец Стефан приезжал к нам, в район Минеральных Вод. Это было для нас великим счастьем. Но гонения увеличивались, приходилось уходить все дальше.

В это время (1927–1929 годы) я жила в пустыни «Темные буки» на Кубани. 1 марта 1929 года нашу пустынь закрыли. Добрые казаки свои домики перестроили для нас. Но и это кончилось. Сельсоветы были против нашего селения, и всех ждала тюрьма. Я решила идти в пустынь к отцу Стефану. Чтобы узнать точно его адрес, заехала в Геленджик, но в это время у меня сделалось обострение туберкулеза легких, и я целое лето пролежала у своих друзей в зеленом саду на берегу моря. Мимо нас плыли пароходы в Новороссийск, переполненные арестованными монахами. Наконец пришло письмо от отца Стефана о том, что ехать к ним нельзя, что они сами уходят. И я вернулась на Кубань.

Отец Стефан был в Латах, в горах. Вскоре все отшельники были арестованы и направлены в Тбилиси. Но следователь понял, что отец Стефан погружен только в религию и никакой политикой не занимается, и так расположился к отцу Стефану, что освободил его с послушником Семеном и спрятал у себя на участке под видом сторожей.

И тут настала наша разлука. С 1930 года мы друг друга потеряли. Ужав Москве, в середине 30-х годов, я узнала адрес дорогою батюшки, чудом встретившись с его духовным сыном, фотографом Филиппом Антоновичем Федоренко, с письмом которого пришли мы в первый раз на Бештау. И мы стали переписываться. Тогда батюшка жил в Орджоникидзе с тремя старыми монахинями.

Исполнилось 20 лет моему постригу, я полгода готовилась к встрече с батюшкой, но вмешались темные силы. И в день моего приезда в Кисловодск, где мы сговорились встретиться, батюшка выехал. Встретились мы в том же 1945 году, через месяц, в Орджоникидзе. И я стала приезжать ежегодно на мой родной, любимый Кавказ.

Батюшка всегда был невозмутим. Один раз только помню, что он был в негодовании, когда после утреннего правила, которое начиналось в 4 часа, строго говорил Семену: «Ведь Вы все потеряете, можно ли после молитвы столько говорить!»

Почти ежедневно батюшка ходил в церковь. Дома подъем в 4 часа утра, потом келейное правило, а в церковь шли к 7–8 часам. Утром батюшка сам чистил печь, причем надевал какую-то фетровую шляпу и курточку. И все у него получалось тихо, организованно, без малейшей суетливости. В беседе главное у батюшки было духовное рассуждение, основанное на писании святых отцов.

К смерти он готовился спокойно, ему уже было за 90 лет. Один раз я пришла, когда они с Семеном рассматривали крест, приготовленный на могилу батюшки, и только не было поставлено числа. Семен был хорошим часовщиком и переплетчиком.

Батюшка отец Стефан относился к людям непередаваемым: ни фотографии, ни описания словесные не могут заменить беседу с ним. Необыкновенная сдержанность была его главной чертой. Он был также необыкновенный бессребреник. Помню такую сцену. Я была у батюшки на беседе, и пришел один монах. Ничего не сказав, он сел. Батюшка помолчал, они друг на друга посмотрели молча, отец Стефан открыл шкафчик, достал какое-то кушанье и дал его пришедшему. Тот взял молча и ушел. А у самого батюшки ничего не осталось...

Я стала ежегодный отпуск в Великом посту проводить в Кисловодске, около батюшки. О, незабвенный беленький домик вблизи Кабан-горы! Стоишь, бывало, у калитки, и сердце трепещет: "Сейчас увижу и услышу батюшку!"

После смерти Ирины, на которую был оформлен домик, хозяйкой стала Анна. Но это был совсем другой человек. Я по-прежнему приезжала на Великий пост, иногда перед Рождеством. Батюшка заметно слабел, но никогда не жаловался. Последний раз я была на его богослужении на свое рождение, 2 января 1962 года. Какой он сам был особенный, такой и служба его была особенной по простоте и благоговению. Но служил батюшка редко, больше исповедовал. Передать его исповеди, беседы я не могу. Все это будет не то. Один Бог знает, как излагать слова своих избранников... Эту простоту и благоговение... Я недостойна для этого: мудрость и простота! Надо было видеть и слышать его лично!

Отец Стефан никогда не раздражался. Мудрость его увеличивалась, выдержка возрастала. Старушки-монахини, родственницы постепенно умерли одна за другой. Батюшка стал жить вдвоем с Семеном (это было уже в Кисловодске). Умер и отец Иоанн Прокопович, настоятель кладбищенской церкви, от которой ничего не осталось... Старые кладбища Кисловодска были разорены.

Как-то я приезжала из Вышнего Волочка к батюшке в Кисловодск, пошла на службу и вначале думала, что служит отец Стефан. Но, когда священник поднял руку и почесал щеку, я сразу поняла, что это не он, так как отец Стефан за Литургией этого сделать не мог. У него вообще никогда не было лишних движений.

Когда мне сравнялось 60 лет, 2 января 1961 года, я приехала в Кисловодск, вошла в храм и — о, чудо! — у порога меня встретил в облачении с кадилом отец Стефан. Это такой мне был подарок ко дню рождения, хотя отец Стефан этого не знал! Вся Литургия была особенная. Хор подтянулся, благоговение разлилось по всему храму. Да, таков был наш батюшка! У него было истинное смирение.

Батюшка очень любил звезды, цветы и с благоговением, преклоняясь пред величием Божиим, рассматривал и светила небесные, и растения. Это было его славословие Творца. А к концу жизни Бог дал ему слезы... Как говорил преподобный Исаак Сирин, это признак чистоты.

Похоронен батюшка в Кисловодске, на кладбище, где больше не хоронят, у подножия Кабан-горы. Его хоронила такая масса народа, что продавцы выскакивали из магазина и спрашивали: "Это генерала хоронят?" Я не выдержала и ответила: "Да, генерала, только Божьего!"

Умер он 13 февраля 1973 года и, по словам келейника, который после его смерти принял схиму с именем Серафима, не вздохнул, не вскрикнул — просто тихо закрыл свои чудесные глаза... По возрасту ему не хватало нескольких месяцев до 98 лет.

Архиепископ Иннокентий (Ястребов)

Архиепископ Иннокентий, в миру Илья Иванович Ястребов, родился в Астрахани. Родителей его звали Иоанн и Агриппина. Мы, духовные чада, никогда не смели расспрашивать Владыку ни о чем, и все, что я знаю о нем, все — через мать Талиду, монахиню Полоцкого монастыря, служившую ему и другим ссыльным архиереям. Владыка Иннокентий окончил Духовную академию в Казани. Его духовным наставником был известный схиархимандрит Гавриил, умерший в 1916 году. Одно время Владыка — настоятель Донского монастыря, был и Киевским епископом.

В 1910 году по просьбе полоцких жителей Святейший Синод благословил епископа Иннокентия, магистра богословия, перенести из Киево-Печерской Лавры в Полоцк мощи преподобной Евфросинии. Владыка считал, что это нарушение Синодом воли преподобной. Прошло более десяти лет, и мощи преподобной Евфросинии были перенесены в музей, кажется в Витебский. А Владыка начал свой скорбный путь по тюрьмам. Он прошел семь тюрем.

Последняя кафедра, которую возглавлял Владыка, была Витебская и Полоцкая. Он был арестован за то, что после обедни прочел воззвание Святейшего Патриарха Тихона о том, чтобы бережно, а не кощунственно сдавали церковное имущество. Это было в 1922 году.

В Витебской тюрьме Владыка заболел паратифом, начал бредить. И тюремный врач, и следователь почему-то приняли его за сумасшедшего и перевели Владыку в психиатрическую больницу. Это его и спасло: когда за ним приезжали из ЧК, то врачи-евреи отвечали, что Ястребов в буйном помешательстве и к нему нельзя подойти. А на самом деле он был уже здоров.

Последней тюрьмой, в которую перевели Владыку, была Калининская (Тверская). Она располагалась в Отрочем монастыре. Владыка, по его словам, имел счастье быть в той келье, в которой принял мученическую кончину святой митрополит Филипп (Колычев) от руки опричника Малюты Скуратова, когда Иоанн Грозный проезжал Тверь.

Из Тверской тюрьмы Владыка был освобожден, получив «минус шесть», то есть он мог жить на свободе, исключая шесть городов. Поскольку в это время у Владыки было заболевание сердца, он получил назначение правящим архиереем в Кисловодск. Но по приезде Владыки местные власти не допустили его к служению.

Жил Владыка на частной квартире. В это время мы и познакомились. Это была осень 1925 года, день Сергия Преподобного. Я шла в храм мимо дома, где жил Владыка, стесняясь к нему подойти. К заборчику подошла его сестра, мать Талида. Увидев меня, она сказала: «Таня, а отчего вы к нам не приходите?» Я изумленно отвечаю: «А разве можно?» Мы знакомы ведь не были. Она говорит: «Конечно, можно, приходите во вторник». Я, сияющая от радости, пришла в храм и сообщила это своим духовным сестрам, которые сказали, что и они пойдут.

Мать Талида с изумлением говорит: «Вот чудо Преподобного Сергия! Если бы я не ошиблась, то Таня, по своей застенчивости, прошла бы мимо». Вот так мы познакомились. И я стала помагать им, чем могла: стирала, делала покупки и т. п.

9 ноября 1925 года Владыка постриг меня с именем Сергия, а Софию с именем Серафима. Нужно сказать, что мы с матерью Серафимой последние два с половиной года жили под духовным руководством отца Стефана, не ели мяса и ежедневно были в храме. Постриг наш был после Всенощной в ночь на «Скоропослушницу». Нас отвели в отдельную келью, а Владыка с матерью Талидой остались на своей половине. По словам матери Талиды, Владыка сказал: «У меня сердце выпрыгнет от радости!» Мне было 24 года, а Соне — 42.

После нашего пострига Владыку выслали из Кисловодска. Он уехал на побережье, был на Новом Афоне. Тогда монастырь на Новом Афоне был еще действующим. Но сердце у Владыки болело, ему нужны были нарзанные ванны, и Владыке разрешили вернуться в Кисловодск продолжить лечение. К сожалению, квартиру мы с матерью Талидой нашли дальше от Пантелеймоновского храма, чем прежде.

В то время собор в Кисловодске был закрыт. Обновленцы добивались им овладеть. Был маленький православный храм на кладбище в честь святых равноапостольных Константина и Елены и Пантелеймоновский в Ребровой балке, на горке. Служить Владыке власти так и не разрешали. Он ходил только молиться. А правящим был назначен Владыка Димитрий, который к Владыке Иннокентию относился плохо.

До работы, ежедневно, мы забегали к Владыке за благословением. Он в это время читал свое правило. Я как-то сказала: «Простите, Владыка, мы Вам мешаем молиться!» А он, держа в левой руке Канонник, а правой благословляя меня, коленопреклоненную, ответил тихо: «Молитве нельзя помешать».

У Владыки часто бывала бессонница. Он вставал ночью и ходил по двору и молился под звездами. Он очень любил детей, а дети его. Идет, бывало, из храма, а соседские дети его ждут. Владыка опускает руку в карман и оделяет всех конфетами.

Однажды, когда Владыка чувствовал себя относительно хорошо, ему захотелось на уединение. Он отправился на заброшенное татарское кладбище. Мы очень волновались, но не смели ему перечить. И вдруг видим: идет Владыка, за руки его держит черноволосая, черноглазая детвора. Подол пытаются нести тоже черноглазые маленькие гречата, армяне. Кто-то из взрослых, увидев эту картину, сказал: «Владыка, Вы как апостол языков!»

На беседу к Владыке приходил (по вторникам) сын настоятеля ростовского собора Владимир Алексеевич Лебедев. Он служил в Кисловодском банке. Под влиянием бесед с Владыкой и чтения святых отцов Владимир Алексеевич избрал монашеский путь. И после смерти Владыки принял монашество в Москве, в Покровском монастыре с именем Иеремии. Впоследствии он стал казначеем при Патриархе Алексии. Умер в сане архимандрита. Похоронен на Немецком (Введенском) кладбище. Могила его рядом с могилой митрополита Трифона (Туркестанова).

Здоровье Владыки все ухудшалось, отеки увеличивались. Он получил разрешение поехать в Москву, что и сделал вместе с матерью Талидой. Вернувшись, он сказал, что получил назначение правящим в Астрахань. Но здоровье Владыки не улучшалось, и, кроме того, родственники, жившие в Астрахани, прислали письма, чтобы он не приезжал, даже не показывался им. Мать Талида рассказывала мне, что эти родственники — племянники — с детства учились на деньги Владыки, и он, пока мог, всегда оказывал им материальную помощь. «Недаром, — говорила мать Талида, — есть монашеская поговорка: деньги монаха — огонь», то есть они приносят только вред.

Одним словом, Владыка никуда не уехал, ему день ото дня делалось хуже. Кроме того, тучи сгущались: Рыкова сменил Сталин, аресты участились. Отец Стефан ушел из своего монастыря в глубокую пустынь. Но перед этим приехал в Кисловодск и был у Владыки. И Владыка, когда чувствовал себя лучше, ездил в монастырь к батюшке.

Тут арестовали мать Серафиму и поместили в Пятигорскую тюрьму вместе с другими верующими. Вскоре ее выслали в Сибирь. Меня предупредили, что мать Серафиму обо мне все время спрашивали и что я тоже намечена на арест. Владыка сказал: «Уезжай!» И 7 октября 1927 года я выехала (вернее убежала) из Кисловодска. Уехала к другу-учительнице в Анапу, а оттуда попала в Покровскую пустынь на Кубани. Владыка стоял на высоком крыльце своего домика, который был хорошо виден из моего вагонного окна... Обливаясь слезами, смотрела я на благословляющую руку Владыки, и это была наша последняя встреча в жизни...

Приблизительно в ноябре он шел в гору в Пантелеймоновскую церковь к обедне, и у него лопнула на ноге вена. По милости Божией, он проходил мимо дома своих духовных чад, куда с трудом поднялся, чтобы лечь, и больше не вставал. Оттуда написал о своей болезни митрополиту Сергию (будущему Патриарху) и, благодаря его хлопотам и содействию, был вызван в Москву и положен в клинику Первого мединститута, на Пироговской.

Владыка проболел весь пост; на Страстной сказал матери Талиде, что ему очень хочется причаститься из Чаши, как священнослужителю. Мать Талида считала это невозможным — ведь это клиника Первого мединститута, кругом студенты-практиканты!! Кто разрешит? И вдруг, в Великий Четверг, приходит в палату к Владыке седая сестра милосердия, с красным крестом на груди фартука. И говорит, что сейчас из соседней церкви придет причастить Владыку священник. Действительно, вошел иерей, в полном облачении, с Чашей. Причастил Владыку, ушел. Сколько потом ни искала мать Талида эту сестру, так и не нашла. Батюшка тоже видел ее, она за ним пришла в храм. Никто из служащих клиники ничего не заметил, ничего не спрашивал.

После выписки, в день Святой Троицы, Владыку соборовали семь архиереев, а на другой день, день Святого Духа, 22 мая 1928 года, Владыка Иннокентий тихо скончался. Отпевал его сам митрополит Сергий с собором иерархов в Донском монастыре, где Владыка одно время был настоятелем. Похоронили на Даниловском кладбище, близко от храма. Когда я училась и работала в Москве, я постоянно ходила на могилу Владыки. В 1941 году мы с мамой эвакуировались в Вышний Волочек, но как только появилась возможность быть в Москве, я с вокзала прямо ехала на могилу к Владыке. Без этого я Москву не проезжала.

И вот однажды в январе 1975 года, во время сильных морозов, я была проездом в Москве (ехала из Пюхтицы в Кисловодск на могилу к отцу Стефану). Ночевала у своих друзей, отца Герасима и матушки Валентины. Они уговаривали меня не ездить из-за мороза к Владыке. Но я, конечно же, поехала.

Надо было от Даниловской площади пройти весь Духовской переулок, который упирался прямо в ворота кладбища. На кладбище в этот раз было совсем пусто. У ворот в цветочной лавке я нашла только еловые ветки. Придя к Владыке, я молилась и плакала, целовала дорогую могилку и почти упрекала Владыку за то, что он поставил меня на такую трудную дорогу тайного монашества. Когда я говорила эти слова, то почувствовала, что по темени меня кто-то словно клюет. Я подняла руку и ощутила голубка. Голубок полетал вокруг меня, потом сел, опять поклевал меня раза три и улетел. Я встала такая утешенная, словно сам Владыка меня благословил.

После моего возвращения из Кисловодска Матушка игуменья Варвара, неожиданно для меня, «открыла» мой постриг и в день святого царевича Димитрия благословила мне надеть рясофорное монашеское облачение, которое сохранялось у меня в "смертном узле". Это было тайное воздействие Владыки Иннокентия. Царство тебе Небесное, мученик и исповедник Христов!

Мать Талида

Мать Талида (по крещению Татьяна, в схиме Евфросиния) с пятилетнего возраста жила в монастыре — в Антолептах (Литва). Монастырь был расположен в глухом бору, на 60 верст вокруг не было жилья. Игуменьей была ее тетя. Монастырь был ставропигиальный, каждая насельница получала от Святейшего Синода 50 рублей в месяц. Были в монастыре разные послушания: рукодельные, золотошвейные. Но перегрузки не было, и вечером обязательно — чтение святых отцов.

В раннем возрасте с матушкой игуменьей Таня посетила Оптину пустынь. Тогда еще старчествовал там отец Амвросий. Благословив Таню, старец потрепал ее за ушко: по словам келейников, это был признак, что Таня будет монахиней. В семь лет на нее надели связку, дали четки — Таня выпросила самые большие. К ним в пустынную обитель приезжал на отдых епископ Тихон, будущий Патриарх. Увидев Таню в таком одеянии, сказал: "Танюшка, ты за меня только по этим четкам молись!"

Из разговоров старших монахинь она с подружками услышала, что «тот не монах, кто не совершит в день какого-нибудь подвига». Девочки пошептались и решили, что это и к ним относится, загорелись желанием подвига во имя Христа. Ночью, потихоньку, стали выходить на паперть молиться, обнимали мраморные колонны так крепко, что руки немели, нарочно надевали обувь меньше номером — «чтоб страдать». Перед окнами матушки игуменьи, нарочно, чтобы заслужить наказание, босиком по лужам бегали с бадьей воды. И действительно, матушка ставила их за это на поклоны, а им только того и нужно было: «Все трапезуют, а мы с усердием, одна скорей другой, до седьмого пота бьем поклоны». Ежедневно ходили на полунощницу. «Все стоят монахини строго, слушают, — вспоминала мать Талида, — а мы тут уж по собственному усердию кладем поклоны». Старец говорил: «Ничего, пусть кладут — это в старости пригодится, когда ни одного поклона не смогут положить».

«Упаримся, бывало, — продолжала вспоминать мать Талида, — а тут — утреня начинается. Спать хочется. Монахини настелят нам платков на клиросе, и мы спим себе!..» Рано проявились музыкальные способности, стали учить петь, была «исполлатчицей».

После 1905 года этот монастырь был отдан католикам. Монашествующие были переведены в Полоцк, в обитель преподобной Евфросинии. Нужно сказать, что эта обитель находилась под духовным руководством схиархимандрита Венедикта, письмоводителя отца Амвросия Оптинского.

В 16 лет Таню одели в рясу. Она стала учительницей рукоделия, по послушанию, в епархиальном училище при монастыре. Это училище выросло из той древней школы в местечке под названием Сельцо, которую основала сама преподобная Евфросиния.

Летом учительницам давали отпуск. Мать Талида использовала его, странствуя по пустынным обителям. «Бывало, в грозу-дождь попадем; с сестрой залезем в дупло дерева, гром гремит, а мы тут читаем, поем каноны». Монахини ездили в Оптину, к своему духовнику — старцу отцу Венедикту (впоследствии настоятелю Боровского монастыря).

Мать Талида рассказывала, что как-то сидела в келье у старца, вдруг резко открывается дверь и вбегает женщина в полубезумном состоянии, бросается в ноги к старцу и кричит: «Батюшка, я ребенка заспала!» (то есть во сне придушила). А батюшка в ответ спокойно говорит: «Нет, нет, милая, это я заспал. Иди спокойно, это мой грех, я буду каяться». И вот батюшка год был отлучен и от священно-служения и от Святого Причастия, год нес великий молитвенный подвиг, был на сухоядении. «Нельзя было иначе, — объяснял скромно старец, — женщина могла покончить с собой». Вот какая самоотверженная любовь!

Мать Талида очень чтила икону «Скоропослушница». Однажды ночью читала в своей келье акафист Пресвятой Богородице. Внезапно пред ней предстал враг, в отвратительном виде — «тело как студень». Показывая на святую икону Пречистой Девы, окаянный прошипел: «Не молись Ей, Она не святая», — и стал душить мать Талиду. Она, задыхаясь, рукой, на которой были надеты крестообразно четки, замахнулась на него. Враг отступил и, указывая на четки, сказал: «Только этим меня победила». И исчез. Мать Талиду нашли на полу, в глубоком обмороке.

Мать Талида любила и ценила свой монашеский образ жизни выше всего на свете. «Бывало, пошлет меня матушка игуменья, за послушание, в Петербург. Иду по Невскому, кругом роскошь, богатые одежды, магазины, летят шикарные экипажи, а я иду, крещусь и благодарю Господа, что избавил меня от суеты мира сего. В монастыре была нам одна радость: праздник — радость, а пост Великий придет — еще больше радости — какие службы!» Первую неделю давали только вечером сухарь черный с листом квашеной капусты. «Уж с каким восторгом ешь его, да вкусней нет ничего на свете!! Как спасемся? — одна радость!» Но пришли и другие времена...

Владыка Иннокентий (Полоцкий и Витебский в то время) совершил постриг Татьяны (в 28 лет) в монашество, дав ей имя Талиды. Мать Талида, новопостриженная, сподобилась большой благодати — 40 дней после пострига она видела около себя, «как в облаке», свою преподобную; не могла ни с кем говорить, даже со своей духовной матерью — игуменьей Вадимою (Филипповой); вся была погружена в молитву. Так Господь готовил свою рабу к будущему служению.

Началась война 1914 года. Часть монашествующих была эвакуирована в Ростов Великий. И с ними игуменья, опасаясь за сохранность великой святыни — Креста преподобной Евфросинии, послала и этот Крест. Но потом, по Промыслу Божию, прочла строжайшее запрещение самой преподобной Евфросинии выносить этот Крест из обители. Игуменья впала в скорбь и страх, что нарушила запрет самой основательницы монастыря. И послала мать Талиду за Крестом.

Об этом путешествии можно написать целую книгу, как мать Талида, с мешком за плечами, в котором был большой Крест, переплывала Двину на обратном пути, когда Полоцк был уже в руках немцев, и т. п. Благополучно привезла Крест игуменье, которая в ожидании его наложила на себя пост, не спала, не ела, так переживала...

До немецкой оккупации часть сестер, в том числе и мать Талида, работали сестрами милосердия. В каком году закрыли монастырь, я не помню. Знаю только, что по закрытии Патриарх Тихон благословил мать Талиду идти путем жен-мироносиц: служить апостолам — ссыльным архиереям. Первому и стала служить — Владыке Иннокентию. Пройдя с Владыкой «тернистый путь», привезла его, совершенно больного, с гипертрофией сердца (так называемое «бычье сердце», огромных размеров), в отеках, на лечение в Кисловодск. Тут мы и познакомились, и стала я им служить, стирала, носила воду; мать Талида стегала одеяла, зарабатывала. В 1927 году митрополит Сергий пожаловал Владыке бриллиантовый крест на клобук, хотел назначить его правящим Астраханской епархией, но... в скором времени больного Владыку привезли в Московскую клинику, на Пироговской. Мать Талида была с ним, А я уже — в пустыни. 4 июня 1928 года Владыка Иннокентий тихо скончался. Была я вдали, но в этот день сердце мое разрывалось от скорби. Пришло письмо от матери Талиды: «Все лучшее кончилось, солнышко закатилось».

После смерти Владыки мать Талида служила многим ссыльным архиереям, ездила на верблюдах, провожая в Среднюю Азию. Скончалась в Кисловодске от саркомы 20 июня 1941 года, за два дня до войны. Покоится под голубым крестиком на горке. Царство Небесное! Схиму с именем преподобной игуменьи Полоцкой Евфросинии приняла за месяц до смерти.

"На Пюхтицу"

Вначале войны, в июле 1941 года, мы с мамой эвакуировались в Вышний Волочек. В этом же месяце я поступила на работу в тубдиспансер. В 1948 году с моим больным Павлушей поехала в Осташков, в Знаменский женский монастырь.

Приблизительно в 1944 году монахиням была возвращена одна из церквей этого монастыря. Схимонахиня Рафаила (старшая монахиня Знаменского монастыря) рассказывала мне, что они своими руками, на свои средства восстанавливали церковь, в которой до этого времени была столярная мастерская. Когда разбирали и выносили стружки, наткнулись в углу на какой-то ящик. Вымыли, открыли ящик, а это — мощи преподобного Нила Столбенского, привезенные с острова Столобного, где была устроена турбаза! Так преподобный Нил скрыл и спас себя!

В то время в монастыре служили два батюшки: архимандрит Стефан (Светозаров), духовный сын митрополита Вениамина (Федченкова), приехавший вместе с Владыкой из Парижа, и иеромонах Арсений, сын диакона Тихвинского женского монастыря в Твери. Как рассказывали мне монахини, отец Арсений мальчиком бегал по монастырю с четками в руках, отчего и прозвали его «Петька с четками». После закрытия Тихвинского монастыря он стал иеромонахом Троице-Сергиевой Лавры, оттуда пошел в Осташков.

Мощи преподобного Нила Столбенского лежали в почести на солее. Помню, после службы три монаха — отец Стефан, отец Арсений и схимонахиня Рафаила — становились кругом аналоя и справляли полностью монашеское правило.

В свой приезд в 1948 году я ночевала у схимонахини Рафаилы и по четкам ночью исполняла монашеское правило. На «Скоропослушницу» я причащалась, потому что это был день моего пострига. После причастия я читала благодарственные молитвы, а архимандрит Стефан потреблял Святые Дары. Окончив, весь напоенный благодатью Святых Даров, подходит ко мне и говорит: «Мне на сердце легло, чтобы вы ехали в Ригу к митрополиту Вениамину». Я так и сделала, послав маме в Вышний Волочек записку такого содержания: «Мамочка, не беспокойся, я еду в Ригу на два дня, скоро вернусь». Мамочка, прочтя мою записку, вздохнула и, со свойственным ей добродушным юмором, сказала: «Ну и дочка! С ней на китайскую границу попадешь!»

Когда правящим архиереем Калининской епархии стал архиепископ А., отец Стефан и отец Арсений попали в Калининскую тюрьму, где оба получили по 25 лет сроку. Вспоминаю, что архимандрит Стефан после 8 лет лагерей был освобожден, а отец Арсений в лагерях умер. Когда архимандрит Стефан, проезжая Москву, был у Святейшего Патриарха Алексия (Симанского), то Патриарх спросил его: «Знаете ли Вы, кто Вас предал?» Отец Стефан сказал: «Нет, не знаю».

Итак, Павлуша уехал в Вышний Волочек, а я поехала в Ригу, в Свято-Троицкий Сергиев монастырь, основанный фрейлинами Высочайшего Двора Екатериной и Наталией Мансуровыми, впоследствии схиигуменьей Сергией и схимонахиней Иоанной, умершей в лагерях.

С трудом нашла я, не зная латышского языка, монастырь. Игуменья Тавифа приняла меня очень приветливо, накормила и, узнав, что меня благословил архимандрит Стефан, сообщила Владыке Вениамину о моем приезде. И Владыка сам пришел.

Меня поразил его взгляд, глубокий, мудрый и чистый. Ему я сказала свое монашеское имя, прибавив: «Грешная Сергия». Но он мне ответил: «О грехах только с духовником на исповеди». Вечером я была на Всенощной в Сергиевом монастыре, а утром в городском соборе на Певческом поле, где служил Владыка. После обедни он служил молебен своему любимому святому — преподобному Серафиму.

Владыка рассказывал, как он сослужил Литургию отцу Иоанну Кронштадтскому. Привожу его собственные слова: Во время совершения Таинства Евхаристии я нечаянно поднял глаза на батюшку отца Иоанна и остолбенел — батюшка весь светился, от него шли лучи! Я затрепетал и подумал: «Как ты велик, как ты велик!» В эту же минуту отец Иоанн протянул руку и постучал мне по голове со словами: «Не надо так думать, не надо так думать!»

Владыка подарил мне свою неоконченную книгу об отце Иоанне Кронштадтском и, помню, говорил, что по типу отец Иоанн Кронштадтский и батюшка Серафим похожи и что это его любимые святые.

О nocледних днях и кончине монахини Сергии

7 октября 1994 года закончился земной путь монахини Сергии. Дух ее и душа успокоились в Боге. За день до кончины монахини Матушка игуменья Варвара приходила проститься с ней, перекрестила ее и благословила читать отходную. День был несолнечный, но очень светлый от желтых, еще не облетевших листьев. Приходили сестры прощаться, клали земные поклоны. В келье читалось Святое Евангелие. Матушка Сергия медленно крестилась, и ее молитва, которая всегда была дыханием ее жизни, поддерживала всех.

В первые дни после инсульта монахиню Сергию соборовали, а начиная с праздника Рождества Пресвятой Богородицы, она ежедневно, по благословению Матушки Варвары, с глубоким сокрушением, считая себя недостойной, причащалась Святых Христовых Таин.

Было уже раннее утро накануне праздника преподобного Сергия. Внезапно в келье наступила тишина, затем несколько редких, чуть слышных вздохов, и душа матушки Сергии легко и мирно отошла ко Господу. Часы показывали 4.35... Лицо её озарилось внутренним светом и легкой улыбкой и оставалось таким около двух часов.

Пришедшие сестры облачили матушку по монашескому чину. Двенадцать ударов в колокол возвестили о кончине монахини Сергии. «Я тяжелая, сестрам трудно будет нести мой гроб», — говорила она, как всегда, беспокоясь о других. А гроб оказался почти невесомым. Поставили его на возвышении в приделе святых преподобных Иоанна Лествичника и Серафима Саровского.

После Литургии была первая панихида с торжественно-умилительным пением сестер. У гроба до самого погребения монахини читалась Неусыпаемая Псалтирь. Отпевание и погребение совершались на третий день. Это было воскресение. Память святого апостола Иоанна, друга Христова, девственника, апостола любви. И еще — память другого святого, великого поборника Православия, святителя Тихона, Патриарха Московского.

В последний путь монахиню Сергию провожали Матушка Варвара и все пюхтицкие сестры. Золотые листья тихо падали на еловые ветки, на крест. Светило солнце. «Смерти никакой нет. Все живы!» - говорила матушка Сергия. На кладбище ее могила с самого края, завершает ряды, которыми кончается земное и начинается вечное...

 
Автор: монахиня Сергия Клименко
Из книги: «Минувшее развертывает свиток...»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
Реклама
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст