Новомученики

Мученик Твой, Господи, Георгий


Григорий ЕфимчукНовомученик,
Григорий Ефимчук

Десять лет назад, двадцать девятого апреля 1994 года в Оптиной пустыни был здодейски убит паломник из Тольятти Георгий Ефимчук. Юноша приехал в Оптину в середине марта с намерением провести в монастыре Великий пост, встретить Пасху и, если на то будет Божия воля, – войти в число оптинской братии. Знал ли он, какое число уготовано Господом дополнить ему?

И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число (Откр. 6, 11).

В скорбном сердце отца, приехавшего в конце апреля 1994 года в Оптину за телом убиенного сына, запечатлелись оброненные кем-то слова: "Какую же надо было прожить жизнь, чтобы таким молодым удостоиться такой святости?". В нашем православном народе издавна замечено: Бог берет не старого, а готового. Когда приуготовился к мученической кончине кроткий, послушный Юрашик, как ласково называла его мать, и стал, приняв искупительные страдания, мучеником Георгием?

Родился Георгий Ефимчук в городе Тольятти 16 декабря 1969 года в день памяти святого исповедника Георгия, тогда еще не прославленного. Родители его, Виктор Константинович и Анна Илларионовна, хотели назвать сына Константином, но почему-то выбрали имя Георгий. Они были далеки от веры и старались, как многие наши соотечественники, не имеющие обетований в жизни вечной, сделать все, чтобы дети их не знали нужды в жизни временной, для чего и трудились не покладая рук. Дети росли в доброй семье послушными, старательно учились. Отец собирал библиотеку, выстаивая после работы в ночных очередях за книгами. В семье была атмосфера почтительного отношения к культуре. Юру с детства влекла красота и гармония мира. Мать вспоминает, как еще совсем маленьким мальчиком Юрашик радовался всему живому: зеленый лужок в цвету приводил его в неописуемый восторг. Обнимая своим маленьким благодарным существом весь доступный ему Божий мир, он катался по травке, собирал цветы, с любовью даря их матери.

Позже, учась в начальной школе, Юра сам пошел и сдал вступительные экзамены в музыкальную школу, а потом уже сообщил матери, что будет учиться музыке, потому что не знать музыкальную грамоту "так же стыдно, как не уметь читать". (Это было на Украине, в Житомирской области, куда семья Ефимчуков уезжала на четыре года, с 1979 по 1983. Рядом с домом протекала речка Случ. Юра пристрастился к рыбалке, и сколько же радости было, когда он возвращался домой с уловом – маленькими рыбками! Мальчик любил гонять на велосипеде, бывало и за руль не держался. Не миновало его и увлечение фотографией.)

Музыкальная одаренность, унаследованная от матери, проявилась в любви к классической музыке. Преподаватель по классу фортепиано, Софья Александровна, записала Юру в кружок "Юный композитор". "Помню, был у меня день рождения, и Юра сказал: ‘‘Слушай, мама’’. Я внимательно слушала. В произведении, которое он исполнял, было что-то определенное, законченное. Я слушала с упоением легкую, вдохновенную мелодию. Закончив, Юра сказал, что сочинил это мне в подарок, я тогда прослезилась от радости", – вспоминает Анна Илларионовна. Ей самой любовь к песне передалась от родителей. Она хранит в своем сердце дорогие для нее воспоминания о том, как пели они с сыном на два голоса: "Ой, сколько он пел, как красиво пел!". Забывшись, Анна Илларионовна начинает напевать легким, чистым голосом – и тут же, запнувшись, останавливается: "Юра ведь отошел от этого, и гитару, с которой не расставался долгие годы, оставил, – а затем и вовсе попросил продать. Я, еще не осознавая его духовного перерождения, страшась перемен, происходящих с сыном, уговаривала: ‘‘Сынок, ну зачем же продавать? Это же память. Ты же еще будешь играть...’’. Но он в ответ ничего не сказал". "Юра отошел от этого напрочь и сразу", – подтверждает его отец Виктор Константинович.

"Просвещен... тот, кто познал горечь сокровенную в сладости мира". Кто и когда положил начало просвещению? Родители единодушно утверждают, что все началось с дружбы Юры с Сашей Петровым. Ныне Саша Петров – иеромонах Феоктист. Отец Феоктист позже, вспоминая, рассказывал родителям Юры, что в школе их сын отличался скромностью. Если случалось, что его обижали, не стремился к мщению. Это замечалось за ним еще в раннем детстве: родители вспоминают, как однажды, когда они еще жили на Украине, к ним пришла девочка и сказала, что Юра плачет под лестницей – его ударил соседский мальчик. Заступалась за Юру старшая сестренка, сам же он, кроткий, терпеливый, был безответен и никогда не жаловался.

Саша Петров, по воспоминаниям Анны Илларионовны, был красивым, талантливым мальчиком; они с Юрой, следуя общему увлечению, начинали осваивать технику единоборств; заниматься ходили в лес. После окончания восьмилетки Саша уехал в Загорск, поступил в художественную школу. Вскоре он прислал Юре письмо, в котором писал: "Юрик! Ты больше не занимайся восточной борьбой. Я встретился здесь (в Загорске) с верующими людьми и узнал, что это все грех. Высылаю тебе икону свт. Митрофана Воронежского. Эту икону благословил о. Наум. Клади икону под подушку. Она тебе будет помогать".

Советы и наставления друга падали на добрую почву сердца, постепенно возгоравшегося любовью к святыням православной веры. Охотно, след в след шел Юра за своим юным наставником. Но был у него и молитвенник на небесах – прадедушка по линии матери Моисей Прокопович. Анна Илларионовна рассказывала, что он и в годы гонений за веру жил по заповедям Божиим, стремясь передать свой жизненный уклад детям и внукам: "Не признал мой дедушка советской власти. Его преследовали, в тридцатые годы он сидел за веру, – и такую надежду имел на Господа, что, пребывая в камере, объявил: ‘‘Вот, на днях меня выпустят. Господь за меня ходатайствует’’. Вскоре его действительно отпустили, но он и тогда не вступил в колхоз и говорил всем: ‘‘Это сатана пришел к власти, я ему служить никогда не буду, – я буду служить единому Господу’’". Вера его была так крепка, что по его молитвам были случаи исцеления. Моисей Прокопович дожил до глубокой старости. Убеленный сединами, с окладистой бородой, он не расставался с Библией, знал ее почти наизусть и часто приводил примеры из Писания, предостерегая от заблуждений своих потомков, простодушно устремившихся в обещанные светлые дали. Однажды внук Коля провозгласил в праздничном семейном кругу: "Дед, ты тормоз коммунизма!". Моисей Прокопович молча надел ему на голову миску с творогом.

– Что ж ты, дед, мне весь костюм испортил? – загоревал Коля.

– Чтоб не говорил непотребного, – кратко пояснил Моисей Прокопович, покидая застолье.

"Может, Юра в него пошел, в дедушку?" – предполагает Анна Илларионовна, пытаясь понять ту охоту, с которой следовал Юра за своим другом, постигая азы православия. Приезжая в Тольятти на каникулы, Саша привозил духовную литературу, проповеди, и они с Юрой, иногда и по ночам, перепечатывали тексты на машинке. Родители Юры, боясь за сына, пугаясь непонятных им в молодом человеке интересов, препятствовали этим тайным занятиям – чудилось что-то страшное. "Темные мы были", – сокрушается Виктор Константинович, вспоминая свои страхи. Анне Илларионовне запомнился сон накануне отъезда Юры в Оптину пустынь летом 1993 года. Ей приснился человек, который, стоя в прихожей, держал над головой раскрытую книгу. Страницы книги были исписаны четкой старославянской вязью. Незнакомец – высокого роста, со светлыми, чуть рыжеватыми волосами – сказал: "Не вините сына. Он ни в чем не виноват". "Мы ведь, глядя, как Юра в своих интересах все дальше и дальше отходит от обычной жизни, подозревали его – страшно вспомнить! – чуть ли не в употреблении наркотиков, – поясняет Анна Илларионовна. – Прости нас, сынок, Царствие тебе Небесное".

Между тем Юра закончил школу, поступил в политехнический институт на электротехнический факультет, – но интересы его, судя по дневникам, были далеки от электротехники. Тонкая, художественная натура юноши требовала совсем другого. С карандашом в руке перечитывал он Достоевского, Гоголя, Чехова – русскую литературу, склонявшуюся своими вершинами к униженным и оскорбленным. Дневник Юрия пестрит выписками из зарубежных мыслителей: Ларошфуко, Паскаля, Монтеня, – он ищет себе собеседников среди умов, известных вниманием к каждому движению сердца. "Не уходить от выбора, не играть в игры и не позировать", – определяет Юрий линию своего поведения. Двенадцатого марта 1989 года он принял святое крещение. Вместе с сыном крестился и отец. "Одних к вере случай ведет, – отмечает Виктор Константинович, – а у Юры это с детства постепенно, постепенно начиналось". Постепенно приходил Юрий к вере, но как-то так получалось, что не только родителей, но и близких ему по духу окружающих старался обратить он к Богу, к вере православной.

Гостил Юра в Оптиной у Саши Петрова, бывшего в то время послушником обители, и возвращался оттуда сияющим, утвержденным в своей возрастающей вере, окрыленным любовью к православным святыням. Переполнявшие его сердце любовь, веру, надежду он стремился передать, как некое сокровище, всем близким, друзьям и в первую очередь своим дорогим родителям.

"Надо умереть для мира этого"

Был ли переход от мирской жизни к жизни христианской безмятежным, безболезненным? Так могло показаться только внешне. "Чтобы уйти в мир другой, надо умереть для мира этого", – встречается в дневнике Юры запись, проливающая свет на мучительное, подчас, состояние его души. В это время он оставляет институт и работает в учебном центре электриком, где подружился с Сергеем П-овым, который пишет в своих воспоминаниях о Юре: "Он был всегда жизнерадостный, всегда улыбался". Но вот черновик письма Юры к о. Иоанну (Крестьянкину), относящийся к этому же времени.

"Обращается к вам с мольбой человек двадцати трех лет. ...В 1989 году я крестился. ...Посетил Оптину пустынь, Троице-Сергиеву лавру, Свято-Данилов монастырь, прикладывался к мощам преподобных Серафима Саровского, Сергия Радонежского, Амвросия Оптинского.

В настоящее время работаю электриком. Я ощущаю окаменелость ума и сердца... смерть души... Смущаюсь своей греховности и глупости...

Не хочется быть и умереть злым человеком. Помогите!!!".

Многое было сокрыто "божественной стыдливостью страданья", но боль души, увидевшей себя в свете христианской совести, неизбежна:

И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью...

Мука прозрения была столь невыносима, что Юра обращается в это же время в больницу, пытаясь с помощью врача избавиться от тяжелого душевного состояния. Этим-то и воспользуются впоследствии органы прокуратуры как поводом для того, чтобы выдать случившееся преднамеренное злодеяние за самоубийство. Как обмирщенному сознанию с его плоской рассудочностью познать болезнь сердца, рождающегося для новой жизни, познать муки духовного роста? "Если тебе становится все трудней и трудней, то ты на правильном пути", – записывает Юра в дневнике близкую ему мысль. "А жить ему в самом деле было тяжело, – подтверждает мать. – Мир его не понимал, мы [родители] не понимали. Наша жизнь казалась ему лишенной смысла".

Он не расставался с подаренным ему Сашей Петровым большим гипсовым крестом, который носил на груди под рубашкой, и с Евангелием.

– Сынок, он же тяжелый, – говорила ему мать.

– Мам, а мне с ним легче, – успокаивал Юра.

Работая в учебном центре, Юрий ходил в строящийся тогда Спасо-Преображенский храм. Он с радостью выполнял любую работу и очень полюбил священника Валерия Марченко. С восторгом рассказывал Юра родителям о прихожанах храма, в которых обретал близких по духу людей. Однажды он шел по двору храма и какой-то молодой человек подарил ему икону Божией Матери "Прибавление ума". Радостный вернулся Юра домой и весело говорил, что вот теперь-то уж у него ум будет прибавляться.

Из воспоминаний Сергея П-ва: "Юра всегда мог расположить к себе людей их светлой стороной. Как-то мы ехали с ним на работу и зашел разговор о религии. Юра сказал, что каждый христианин должен знать Псалтирь. И стал громко читать псалом, не обращая внимания на то, как на него смотрят...

Легко бросил Юра курить. Перестал играть в карты, потому что, как он выразился, ‘‘все игры основаны на обмане’’.

Одну за другой оставлял Юра мирские привычки. Как нечто отболевшее, как короста, отставали они от него. В своем стремительном взлете он входил в такие плотные слои духовной атмосферы, где сгорало все лишнее, пустое, наносное, все, мешавшее преображению души. В это время Юра стал крестным отцом Дианы, девушки, с которой встречался Сергей П-ов. Диана, во святом крещении Дарья, пожелала креститься, чтобы жить по христианским обычаям.

Из воспоминаний отца: "Он, Юра, особенно полюбил образ Святой Троицы. Я привез от своих родителей эту икону, и он молился перед ней, стоя на коленях. Любил читать вслух Псалтирь. В последнее время просил убрать из своей комнаты все постороннее: ковер, гитару. Как будто келью готовил себе. Я говорил ему: ‘‘Если ковер убрать, холодно будет тебе к стене прислоняться’’. А он так кротко, смиренно просил. Никогда не требовал. Если, бывало, не согласишься с ним, он уж больше не настаивает".

Но в чем был тверд Юрий, – так это в том, чтобы воцерковить своих родителей. Он умолил их повенчаться. Как будто знал, что уйдет навсегда, и, болея душой за отца и мать, помогал им утвердиться в вере, вводил их в русло жизни христианской, усыновляя Отцу Небесному, сеял в их душах зерна, дающие всходы в вечности.

Привез Юра из Загорска лампаду, и она часто горела у него перед иконами. К тому времени в красном углу у него находились образы Нерукотворного Спаса, св. мцц. Веры, Любови, Надежды и матери их Софии, преп. Сергия Радонежского и св. прав. Иоанна Кронштадтского. Любимой же была икона Пресвятой Богородицы "Взыскание погибших". Когда он в последний раз уезжал из дома, то оставил ее родителям, хотя до этого никогда с ней не расставался.

Из воспоминаний матери: "Обвенчались мы в Федоровке. Договорились с отцом Владимиром, и в одно из воскресений он повенчал нас. Когда венчались, я плакала от радости. Мне казалось, все небо видит, как нас венчают. И сынок наш радовался, глядя на нас. Как сказал нам позже отец Феоктист: ‘‘Это Георгий ваш дом построил. Ваш семейный дом’’. И квартиру нам освятили в день Всех святых, в земле Российской просиявших".

Когда Юра уезжал в Оптину, он наказывал матери: "Мама, если выходишь из дома, то всегда помолись и скажи, повернувшись налево: ‘‘Отрицаюсь тебя, сатана, гордыни твоей, служения тебе’’. А затем повернись направо и скажи: ‘‘Сочетаюсь Тебе, Христе. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь’’. И без этой молитвыникогда не выходи". "Я так и делаю с тех пор", – заключает Анна Илларионовна.

На вопрос о вере учил Юра родителей отвечать так: "Верую во единую Троицу Отца и Сына и Святого Духа". И показал, где об этом писано в Евангелии, которое, как и всю Библию, просил читать постоянно. Говорил, что вечером перед сном надо просить друг у друга прощения.

В первую седмицу Великого поста, которую благочестивые наши прародители называли неделею чистою, зарею воздержания, Юра взял отпуск и собрался в Оптину. Родители благословили сына иконой Нерукотворного Спаса, и 16 марта 1994 года он уехал из дома. В благословенной Оптиной, в этом "уголке Неба на грешной земле", как назвал обитель один из ее посетителей, потекли одна за другой великопостные седмицы. Благоговейный паломник вошел в "честные дни Святой Четыредесятницы, как в тихую пристань", оставив позади треволнения житейского плавания, как оказалось, навсегда.

"Тело мое становится все легче и легче"

В конце поста он напишет родителям: "Наконец настали теплые солнечные дни. Мы с Сашей [Петровым] ходили на святой колодец купаться (ну, это еще раньше было, когда был снег), ходили на подсобное хозяйство, где пчелы, ходили в храм. Саша здесь дежурит иногда на вахте. Да, когда я приехал, переночевал в скиту, а утром встретил Сашу на вахте: вот такое вот чудо, а потом мне дали хорошую комнату, здесь они называются кельями... Пост подходит к концу, так что скоро, может быть, встретимся. Тело мое становится все легче и легче, и очень, очень легко дышится. В храме очень красиво поют, наверное, нигде – не наверное, а точно нигде – так не поют красиво и проникновенно, как в Оптиной пустыни. Мои знакомые ребята очень добрые люди и очень воспитанные и мудрые. Мы читаем духовные книги, беседуем. Ребята занимаются резьбой по дереву, очень тонкая и красивая работа. Я помогаю по художеству: что-нибудь обводить, резать, морить... Богослужения здесь необычайно красивые и величественные. Здесь есть чудотворные иконы, мощи святого преподобного Амвросия. Я неоднократно прикладывался. Лекарства, которые ты прислала мне, мамочка, они совсем ни к чему. Чувствую я себя хорошо. Скучаю, шлю большой привет, мои родные... Ваш сын Юрий".

Жемчужною ниткой снизались одна за другой седмицы великопостные: чистая, светотворных постов, крестопоклонная, пятая, отмеченная Великим каноном – стоянием Марии Египетской, вербная. Подступила Страстная седмица – Великая неделя страданий Спасителя нашего. В Великий Четверг братия причастилась. В Великую Пятницу на вечерни, когда после Евангельского чтения о страданиях и смерти Искупителя была изнесена на середину храма святая плащаница, когда оружие неизреченной скорби пронзило сердце Пречистой Матери Господа нашего Иисуса Христа, – в это самое время в обители совершилось злодеяние: иглой в сердце был заколот сатанистами Юра – Георгий Ефимчук.

Из письма Нины Александровны Павловой родителям Георгия Ефимчука: "Дорогие и родные мои! ...Простите, что долго не решалась написать вам. Так случилось, что мне пришлось познакомиться с вашим сыночком Юрочкой при последнем получасе его жизни. Так пришлось, что мне поручили от монастыря провести... внутреннее исследование обстоятельств убийства... Я много раз принималась за письмо к вам и бросала, не в силах переступить порог боли, но ведь однажды его... надо переступить. Ведь речь идет... о достоянии истории нашего Отечества – новомученике Российском... которого при открытых Царских вратах наряду с Императором Николаем и прочими новомучениками ежедневно поминают не только в Оптиной, но и по всем монастырям России. ‘‘Помяни, Господи, убиенного раба Божия Георгия и святыми его молитвами помилуй нас!’’.

...Удивительный был мальчик – и чем больше я узнаю о нем из расспросов, тем сильнее поражаюсь чистоте этой светоносной души!.. У вас счастливый сын – Господь исполнил все молитвы и прошения его: он хотел быть оптинским монахом, хотел остаться здесь навсегда, хотел быть с Господом! И это исполнилось... духом он остался здесь... Как, через какие скорби становятся святыми – вот главный духовный смысл этой трагедии... Тут [в окрестностях Оптиной] действует сатанинская секта. Действуют они в строго определенное время – ритуально: то есть в пятницу, в три часа дня, когда был распят Христос.

...Когда я и мой сын давали показания следователям, поскольку присутствовали при последних минутах жизни Юры, все, не подходящее под версию самоубийства, сразу вычеркивалось...

...Мой сын подошел ко мне в храме и сказал, что в лесу лежит человек, которому очень плохо, и он кричит: ‘‘Мамочка! Мамочка!..’’. ...Потом мы вместе с ним побежали... Юра еще был жив. Там действовала мощная [монастырская] медицинская бригада... Все, что можно сделать, было сделано... Юра начал отходить, я бросилась в монастырь вызывать ‘‘скорую’’, чтобы отвезти Юру в реанимацию. Дозвонилась мгновенно. Машин на ‘‘скорой’’ в этот момент не оказалось – все были на вызове. ...В считанные секунды разобрали бетонные надолбы, пригнали транспорт, чтобы везти Юру в реанимацию. Там все было готово к приему Юры, нас ждали свои православные врачи. Одновременно в лес подогнали монастырскую ‘‘Волгу’’. ‘‘Волга’’ стояла с заведенным мотором подле Юры. Но не решались прервать искусственное дыхание и перенести Юру, уже понимая, что не он дышит, а монастырские врачи и фельдшера-послушники дышат за него. Было сделано все. Там полным полком стоял наш монастырский ‘‘Афган’’, то есть фельдшера, имеющие опыт Афганистана. И когда решили прибегнуть к последнему – прямому уколу в сердце – и впервые задрали рубашку (она была аккуратно застегнута и заправлена под ремень брюк), то и обнаружили иглу...

Я обошла всех духовников, у которых очень подробно исповедовался Юра, задавая один и тот же вопрос: мог ли Юра покончить с собою? Единодушное категорическое: ‘‘Нет!’’. Самое главное, так сказал наш старец – батюшка Илий: ‘‘Исключено!’’. А старец – прозорливый, он беседовал с Юрой подробно, ведь Юра хотел стать монахом и навсегда остаться в Оптиной, жизнь в миру тяготила его, и с миром его связывала лишь любовь к родителям и боязнь огорчить, как он всегда ласково говорил, мамочку.

...Юра жил в одной келье с оптинским регентом иеродиаконом Серафимом, и о. Серафим говорит о Юре так: ‘‘Это был идеальный молодой человек – прекрасно воспитанный, образованный, кроткий. Мы с ним вместе читали Евангелие и святоотеческую литературу, и Юра меня буквально поражал глубиной и тонкостью трактовки. Он пламенел любовью к Господу! Благоговел перед монашеством – и стал бы по своему устроению идеальным монахом. ...Кстати, когда были явления наших убиенных братьев, то все их видели в ином чине, нежели они были на земле’’".

"В ином чине"

Георгий не стал братом и соработником Оптиной, не сподобился монашеского чина на земле, но Господь, Который и "намерение целует", принял душу, отрекшуюся от этого во зле лежащего мира. По воле Божией он "железом ураняем от сущих зде преставися, к вечным жилищам", где ни звери в человеческом обличье, "ни иная мука, разлучити... возможет любви Христа".

Во время последнего его земного испытания мать Юры была дома. Душа ее преисполнилась скорби, – вдруг вспомнился ей первый внучек, "который ушел из жизни на шестой день, он был как ангелочек", – и она заплакала. "Позже мне стало известно, что в это время убивали моего сыночка, – рассказывала Анна Илларионовна. – Он стоял на коленях недалеко от тропки, что идет около колодца преподобного Амвросия и говорил только эти слова: ‘‘Мама, как мне больно... Больно, мама’’. Когда на вскрытии сделали срез сердца, обнаружили тринадцать проколов. Иглу убийцы оставили в сердце".

По прошествии некоторого времени Виктор Константинович (отец Георгия) увидел сына во сне: "Он, стоя высоко на ступеньках храма и держа в руках свиток, сказал: ‘‘Пятница – день значительный’’. Такой светлый был сон, все было ясно кругом".

В Великую Пятницу, когда "Владыка твари предстоит Пилату, и кресту предается Зиждитель всех: яко агнец приводим Своею волею: гвоздьми пригвождается, и в ребра прободается... За распинающих моляше Своего Отца, глаголя: Отче, остави им грех сей: не ведят бо беззаконнии, что неправедно содевают", – в этот день, значительный для всех христиан, перешел к нетленной жизни, приняв искупительные страдания, мученик Георгий.

Когда сообщили из Оптиной о случившемся, Виктор Константинович решился сказать Анне Илларионовне о кончине сына только на следующий день... Решено было хоронить Георгия в Тольятти, и Виктор Константинович вместе с крестной матерью Георгия Татьяной Ивановной тридцатого апреля выехал за сыном. "В метель, в дождь, по незнакомой дороге ночью, – вспоминает Виктор Константинович о том, как он вез домой скорбный груз. – Когда доехали до Рязани, я проверил масло в двигателе и ужаснулся: масла было на донышке, ехали чудом". Из монастыря выехали второго мая в десять часов утра, а третьего мая в шестом часу вечера уже были у подъезда дома в Тольятти. Не занося Георгия в дом, перенесли гроб в машину, которую подогнал одноклассник Георгия Александр, и поехали на кладбище. Перед выездом из Оптиной о. Трифон, помогавший Виктору Константиновичу, дал ему письмо к о. Герману, служившему в Казанской церкви Тольятти, с просьбой совершить погребение. Отец Герман приехал на кладбище, покойного отпели и около шести часов вечера предали земле. Хоронили Георгия на пятый день, но никаких признаков тления не было: как будто только что уснул он, – и лишь очень повзрослевшим показался он родителям в последний раз.

"Вскоре после того, как убили сыночка моего, – рассказывает Анна Илларионовна, – приснились мне его мучители. Снилось мне, что я на печке, а по сторонам незнакомые ребята. Я и сейчас бы их опознала. Один худенький, невысокого роста, другой средненький, а третий – здоровый, высокий, краснолицый, и он спросил:

– Вы теперь будете нам мстить?

Я ответила, что никогда никому не мстила – и вам не буду мстить. И с этим словом проснулась".

Бывшая в конце апреля в Оптиной пустыни паломница написала родителям о том, что один священник видел незадолго до этого события людей в серых костюмах. Он подумал, что идут какие-то тренировки. Были очевидцы, из местных жителей, которые встретили в Оптиной в Великую Пятницу несколько незнакомых человек, и самый маленький из них, худенький, еле ноги волок, дружки схватили его за руку и буквально втолкнули в машину. "Еле шел мальчишечка", – говорит об одном из убийц сына Анна Илларионовна. Это ласково-сочувственное "мальчишечка", сказанное о мучителе сына, потрясает незлобием и высотой христианской души. Но есть в этом сочувствии к не ведающим, что творят и высшая правда: ведь убийство – урон для убитого лишь с точки зрения криминалистики, а в духовном отношении убийство – нравственная смерть самого убийцы, пролившего кровь неповинную и усыновившего себя через преступление заповеди диаволу, человекоубийце от начала.

"С тех пор, как прободено ребро Владыки, ты видишь тысячи прободенных ребер. Здешние жестокие и невыносимые страдания мученики терпят в течение краткого времени, а по отшествии отсюда они восходят на Небеса, Ангелы предшествуют им и Архангелы сопровождают их". "В ином чине" явился Георгий своим близким. Мать увидела во сне небольшую келью и в ней сына в одежде монаха – "накидка такая благородная; стоит возле печки, и котятки около него вьются". На девятый день по кончине Юра на мгновение снова предстал Анне Илларионовне во сне: светлый, веселый, с двумя молодыми юношами возле накрытого стола. Другу Юра приснился "в черной одежде, но лицо было какое-то яркое и даже светящееся, спокойное и наблюдающее. Он молчал. Пораженный его взглядом, я произнес первое, что пришло в голову: ‘‘А мне сказали, что ты болеешь’’. Он ответил: ‘‘Как видишь, я себя хорошо чувствую’’. Да, он выглядел хорошо, другого слова не могу подобрать, – но и сейчас вижу это лицо", – рассказывает в своих воспоминаниях Сергей П-ов.

Испытание потрясенных горем родителей было удвоено попыткой прокуратуры выдать случившееся за самоубийство. Когда отец, будучи в Оптиной, давал показания в прокуратуре города Козельска, он, далекий от криминалистики человек, подсказывал путь поиска, разумно предположив, что среди убийц-сатанистов должен быть медработник, потому что человеку, не сведущему в анатомии, невозможно так точно попасть в сердце. Отцу ответили позже письменно: "Медики не виноваты, вы зря их обвиняете". Особенным цинизмом отличался допрос матери Георгия: дело было передано в Тольятти, и Анне Илларионовне пришлось отвечать на заранее заготовленные вопросы, смысл которых сводился к тому, чтобы мать признала, что ее сын – самоубийца. Понимая, что именно это от нее и хотели услышать, Анна Илларионовна до сих пор не может понять сознательной жестокости женщины-прокурора: было ли это непостижимое для доброго человека обычное равнодушие при исполнении обязанностей или же изощренный прием, имеющий целью сокрытие убийц? "Бог им судья", – говорит Анна Илларионовна равно как об убийцах сына, так и о следователях, не щадивших родительского сердца.

Так случилось, что именно в то время, когда в Оптиной шло следствие, в монастырь приехала съемочная группа программы "Русский мир". Ведущие программы Алексей Денисов и Борис Костенко рассказали, что "в 1993 году, мы, приехав в Оптину, хотели снять фильм о празднике Светлого Воскресения, но оказались свидетелями страшной трагедии – в Пасхальную ночь были убиты три монаха: иноки Трофим, Ферапонт и иеромонах Василий... Но даже в страшном сне мы не могли себе представить, что нас ожидало на этот раз. Приехав на Пасху через год после оптинской трагедии, мы были вынуждены сделать репортаж о другом преступлении: в Страстную Пятницу при весьма загадочных обстоятельствах здесь вновь произошло убийство – иглой в сердце был заколот молодой паломник Георгий Ефимчук. Появившаяся в первые дни после случившегося версия о самоубийстве впоследствии была официально отвергнута. Вывод однозначный: совершено преднамеренное убийство. Несколько человек даже слышали, как Георгий просил о помощи. Все произошло около четырех часов дня. Обследование тела убитого показало, что он умер от множественных уколов, нанесенных длинной иглой. Ее вытащили из сердца убитого.

Монахи говорят об этом убийстве как о ритуальном. Большинство наших газет и телевидение, как обычно, промолчали, и лишь некоторые в своем сообщении поддержали версию о самоубийстве".

"В 1994 году, когда не стало сыночка, как-то днем мне почему-то захотелось включить телевизор, хотя мы уже не смотрели в это время никакие передачи, – вспоминает Анна Илларионовна. – Но я включила, затем выключила, опять включила, – и вдруг слышу сообщение о нашей беде. Я слушала, хотя было очень больно. Сообщили сам факт происшедшего, без комментариев. До сих пор не знаю, почему я включила телевизор именно в тот момент".

Накануне восьмой годовщины со дня смерти Георгия Анне Илларионовне приснилась незнакомая женщина, которая говорила ей о сыне. Увидев вскоре после этого икону блаженной схимонахини Марии Ивановны Матукасовой, Анна Илларионовна признала в ней незнакомку из сна, – и с тех пор молится матушке Марии.

"Я вот сейчас думаю, – говорит Виктор Константинович, – что нас, великих грешников, сын к вере привел. И ведет, и наставляет". Однажды после похорон Виктор Константинович ехал в Самару и поставил кассету с записью, где Юра поет песню на стихи Пастернака. "Голос его слушаю, остановился на обочине, вышел проверить что-то в машине, и вдруг будто топором по голове, потом по щеке. И я понял, что нельзя уже это слушать, что Юра оставил все, отошел от мирского и нас не одобряет в этом".

крест

Как-то осенью родители приехали поправить крест на могиле Георгия. У отца в это время разболелась поясница, а нужно было поднять крест, и Анна Илларионовна разгоревалась, что не осилить им это дело. Вдруг, откуда ни возьмись, три парня – одетые не по сезону, в одних светлых рубашках, без головных уборов – так легко подошли. "Я говорю им, – вспоминает Анна Илларионовна, – сыночки, помогите. Они втроем подошли, вынули крест, поставили и как пришли, так и ушли – исчезли, как дуновение, как легкий ветерочек. Мы даже не заметили, куда они ушли: светлые, юные, одинакового роста и возраста".

Последний привет от сына родители получили уже после его похорон: из почтового ящика выпала пасхальная открытка, отправленная Георгием в один из его последних земных дней. Благая весть о смертию смерть поправшем Господе нашем – его последняя весть родителям, как бы в подтверждение слов из проповеди о. Наума, бережно хранимой Георгием: "Тело тленно и маловременно, а душа божественна и бессмертна, и... соединена с телом для испытания и восхождения к Богоподобию", к Жизни вечной, Любви неизреченной.

В ПАМЯТЬ О ДРУГЕ

Долго я не решался говорить о моем самом дорогом и удивительном друге, так как сокровище сердца нельзя выставлять напоказ не верующим в благодать Божию. Но уже прошло десять лет после смерти Юрия-Георгия, и долг памяти заставляет меня предать гласности некоторые подробности нашей дружбы.

Душа Юры была настолько легка и чиста, что вспоминаются слова Христовы о том, что если не уподобимся младенцам в их лучших качествах, то не войдем в Его Царство любви, в Царство совершенной искренности и светлой радости, в которой пребывала добрая душа Юры. Общаться с Юрой было несказанно приятно, он воистину обладал природным незлобием и добротой. Слова его всегда содержали чистый благодушный юмор, полный умных замечаний, от которых жизнь становилась веселее, а в сердце появлялось светлое жизнелюбие. Своими шутками, в которых не было и доли злой иронии, так как доброе слово выносилось из доброго сердца, он создавал среди друзей атмосферу теплой душевности.

Мы с Юрой учились в одной школе искусств, я на художественном, а он на музыкальном отделении. Он был старше на год, нас объединило одно обстоятельство – занятия боевыми исусствами. В одной из таких тренировочных групп через некоторое время меня поставили младшим инструктором и старшим по обучению рукопашному бою, и я начал приглашать на занятия друзей и приятелей из школы. Так в группу попал Юра. Он прошел все испытания и вскоре стал душой компании. Бывало, в самый трудный, критический момент раздавалась его шутка, за что Юре часто попадало от руководителя, а "братья по оружию", наоборот, радовались каждому его слову.

Так случилось, что после операции я уже не мог лично руководить ребятами и меня заменили другим, физически очень крепким юношей. Спустя некоторое время я создал школу железного духа (ШЖД) "Славяне", в основе которой лежала в первую очередь нравственная составляющая, без которой невозможно послужить Родине ни в каком звании, даже имея бесчисленные таланты. Ребята из прежней группы постепенно перешли ко мне, и первым из них – Юра. В группе он был фотографом, благодаря ему и сохранились страницы нашей "той" жизни. В лесу мы сделали тайник и площадку для тренировок. Занимались каждый день по пять-шесть часов, прыгали с песчаного обрыва между Комсомольским районом и Портпоселком г. Тольятти, делали марш-броски, сближаясь при этом все больше и больше.

Наступил нелегкий момент разлуки, так как я поступил в Абрамцевское художественное училище им. В. Васнецова в Подмосковье. Там продолжились мои занятия по системе ШЖД "Славяне", а Юра с друзьями тренировались в Тольятти, присылая мне иногда свои черно-белые фоторепортажи.

Через год я оказался в Троице-Сергиевой лавре, услышал проповедь раба Божия Михаила, подтвердил вслух для себя верность его суждений, потом мы отошли в сторону, и он подарил мне Святое Евангелие дореволюционного издания. Прижав Евангелие к сердцу, я поехал в Тольятти с великой радостью и в первую очередь с целью сделать марш-бросок с друзьями по Жигулям на несколько недель, чтобы читать им Евангелие у костра. Среди моих друзей глубже всех воспринял Благовестие Юра. Я уехал, крестился в Ильинском храме под Лаврой, перестал заниматься боевыми искусствами, увидев перед собой высшее из искусств – жертвенную любовь Креста Христова. Каждую неделю ездил в Лавру к духовнику и старцу, у меня появилось много духовных книг, и в каникулы я брал их с собой в Тольятти.

На Юре вполне сбылись слова Евангелия о том, что ...враги человеку – домашние его и ...веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой. Теперь уже очевидно, что своей смертью Юра привел своих родителей Анну Илларионовну и Виктора Константиновича к Богу и православной вере, и это, по моему мнению, самое главное, что сделал Юра. Теперь он за них спокоен. Совершенно нелукавый и бесхитростный, Юрий часто был непонимаем своими одноклассниками и окружающими. Его искренность и добродушие не встречали отклика, над ним часто посмеивались, в уничижительном смысле. Ему стало очень одиноко, и у него случались тяжкие душевные состояния. Он был как обнаженный нежный цветок среди лютого холода цинизма и безверия, один на один с огромным индустриальным городом, в котором о духовности и слыхом не слыхивали. Не исключением были и родители, подозревающие Юру в недобрых занятиях, они болели "подозрительными помыслами", думая, что Юре передают наркотики из Москвы. Только верующая бабушка Юры была ему поддержкой в те горькие дни. Мне приходилось с ним встречаться на крыше его двенадцатиэтажки. Там я передавал ему духовную литературу, в том числе и машинописную самиздатовскую книгу "Старец Силуан", очень редкую в то время. Взирая с высоты птичьего полета на городскую жизнь, мы радовались встрече, и я рассказывал ему о том, что довелось мне узнать за последнее время.

Когда же Юра приходил ко мне домой с цветами для моей мамы и сестренки Анастасии, мы устраивали соревнования. Он переложил на музыку стихи особенно любимых им поэтов "серебряного века" и пел их мне под гитару, а я ему – свои песни. Соревнования шли часами, пока моя мама Валентина Климентьевна готовила ужин – блины по-сибирски. Она очень любила Юру и считала его истинным интеллигентом, очень глубоким человеком и самым надежным моим другом. Иногда мы записывали наши домашние концерты, и кое-что из Юриных песен сохранилось. Особенно была поразительна в его исполнении песня на стихи И. С. Никитина "Молитва дитяти":

Молись, дитя: сомненья камень
Твоей груди не тяготит;
Твоей молитвы чистый пламень
Святой любовию горит.
Молись, дитя: тебе внимает
Творец бесчисленных миров,
И капли слез твоих считает,
И отвечать тебе готов.
Быть может, Ангел твой хранитель
Все эти слезы соберет
И их в надзвездную обитель
К престолу Бога отнесет.
Молись, дитя, мужай с летами!
И дай Бог, в пору поздних лет,
Такими ж светлыми очами
Тебе глядеть на Божий свет!

Лицо Юры преображалось, и вместе с благоговейной песней он сам восходил к Господу. (Стоит только вспомнить Юру, как сразу становится хорошо на сердце, такой он был удивительный человек...)

Пришла пора стать мне послушником в Оптиной пустыни, и зная о том, как невыносимо Юре дома, я послал ему приглашение пожить в обители паломником. Юра не стал медлить и, находясь в очень тяжелом физическом состоянии, выехал. Прибыл он в начале Великого поста на следующий год после убийства на Пасху иеромонаха Василия, инока Ферапонта и инока Трофима. В воздухе стояла страшная тревога, так как ожидалось что-то подобное и в этот год.

Юру поселили в корпусе наместника священноархимандрита Венедикта, с его благословения. Мне довелось водить Юру на духовные беседы, учить его монастырским правилам, провожать на послушания, которые ему были под силу по состоянию здоровья. Юра трапезничал за одним столом с братией, с кандидатами, готовящимися в послушники. Когда я дежурил сутками на вахте или в храме, он был со мною, задавал тысячи вопросов. У него появилась духовная жажда, так как ум его был очень тонкого и пытливого склада. Он постоянно что-то записывал в дневник. Стал глубоко изучать Иисусову молитву, исповедывался, причащался. Службы в Оптиной пустыни длинные и неторопливые, и Юра старался каждый день посетить храм и выстаивал сколько мог, молясь в дальнем конце храма. Помню, однажды мы ходили ночью по территории монастыря, вкушая запахи весны, ночную свежесть разлившейся Жиздры. Над нами простиралось огромное черное небо, все усыпанное крупными гроздьями звезд, и Юра много и восторженно рассказывал о своем детстве, вспоминая, как жил на Украине в деревне у бабушки, говоря, что здесь, в Оптиной пустыни, он чувствует то же самое и что "небо здесь такое же".

В один из вечеров в оптинском скиту схиигумен Илий совершал постриг, поэтому многие братия были там. Двое из них (один был о. Трифон) увидели странную картину – недалеко от скита, в кустах рядом с дорожкой, соединяющей монастырь и скит, четверо людей в белых балахонах держали за руки и за ноги одетого в балахон же человека и совершали над ним какие-то ритуальные колдовские действия, замахиваясь на него палкой и будто бы поражая его, как это делают охотники языческих племен, отправляясь на охоту. Один из неизвестных долго шел за какой-то женщиной широкими шагами, так, что страшно ее напугал. Ей пришлось развернуться и перекрестить преследователя. Была сильная темень, и если бы не белые балахоны, то, может быть, этих людей и не заметили. Незнакомцев пробовали искать, но никого уже не нашли.

Через некоторое время, спустя две-три недели, один из трудников банно-прачечного корпуса (где я проходил послушание в то время) ранним утром пошел в лес помолиться. Вдруг он увидел тех самых людей, о которых уже все говорили. Он прилег на землю и стал наблюдать. Посредине поляны стояла белая машина "Нива", в ней сидели люди в белых балахонах, а другие стояли рядом. Один из стоящих снимал все на небольшую видеокамеру. Эти люди пили пиво и о чем-то тихо говорили. Паломник заметил такую деталь: ботинки у одного из них были очень дорогие, начищенные и с золотой пряжкой, что говорило о его высоком достатке. И еще кто-то натыкался на них в тот день.

Шли последние дни поста перед Пасхой. Мы сидели с иноками Паисием и Игнатием в моей келии, разговаривали о пустыни и решили поставить чай. Точно не помню откуда, но у нас было варенье в пластиковой бутылке. Кажется, его прислала Юре бабушка. Может быть, был с нами тогда и Юра. Рядом с моим одром на стене висела большая писаная икона "Спас Нерукотворный". Когда открывали варенье, раздался взрыв, оказалось, что оно забродило. Варенье вырвалось из бутылки и сильной красной струей разбрызгалось на Лик Спасителя, на меня и на мой висевший рядом черный подрясник, и стало медленно и вязко стекать, как струи крови. Мы замерли, расценив увиденное как предзнаменование того, что на эту Пасху суждено погибнуть мне. Внутренне собрав все мужество, я усилил покаянную молитву, стал исповедываться, причащаться, готовиться к смерти и, отрешившись от всего, ушел в себя, ожидая удара.

В Великую Пятницу я успел увидеться с Юрой, спросил, как он себя чувствует. Он был сильно слаб и поэтому не мог долго присутствовать в храме. В это время в Оптиной жил еще один мой друг по Абрамцевскому училищу, Вадим, который в художественной резческой мастерской в скиту вырезал из дерева герб России – большого двуглавого орла, заказанного для Государственной Думы, где он теперь и находится. К нему-то, к Вадиму, и пошел Юра в гости.

После выноса плащаницы вся братия вышла из Введенского собора и пошла на трапезу. Помолившись и сев за столы, мы услышали чей-то крик и поняли, что в скиту что-то случилось. Мне сказали, что там Юра. Я побежал со всех ног. Подбежав, увидел Юру уже с закатившимися глазами, распростертого крестом на траве у огромной сосны. Он задыхался от страшной боли, ничего не говорил, он умирал безмолвно. Подбежали еще несколько человек. Какой-то мужчина стал делать Юре искусственное дыхание и массаж сердца, не зная, что в него воткнута двенадцатисантиметровая игла от шприца и каждый нажим еще раз пронзает сердце Юры. Только когда задрали рубашку, увидели черную точку и в ней широкую часть иглы. Крови не было. Достали иглу и удивились ее размерам. Я смотрел на Юру, ломая себе руки, потому что был не в силах чем-нибудь помочь. Подошедший игумен Мелхиседек, который дал мне читать "Старца Силуана", а я передал эту книгу Юре на крыше дома в Тольятти, стал петь отходные молитвы и литию. Под молитву братии и нескольких паломников Юра перестал дышать. Душа его отошла ко Господу. Уже потом женщины, проходившие этой дорогой, рассказывали, что видели благочестивого паломника, стоящего на коленях с поднятыми в мольбе к монастырю руками. Они подумали: "Вот какой молитвенник!" – и не решились подойти к нему. На самом деле это был Юра, который от боли не мог даже произнести и звука.

Вызвали милицию, "скорую помощь". Милиция вела себя дерзко, ничего не стала искать. "Скорая помощь" увезла Юру. А так как место было то самое, где видели людей в белых балахонах (только с другой стороны дороги), то первой в голову пришла мысль, что это сатанисты взяли у живого молодого христианина кровь шприцем в своих ритуальных целях и оставили иглу. Тем более, что в это же время опять видели "неизвестных" людей, выходящих примерно в том же месте из леса в направлении к белой машине. Причем четверо заставляли идти одного, а тот сопротивлялся и присаживался на пень. Лицо у этого человека было страшно расстроенным. Его взяли под руки, затащили в машину и уехали.

...Срочно послали телеграмму Юриным родителям. Отец, Виктор Константинович, все сделал быстро, взял автобус и сам поехал на нем в Оптину пустынь за Юрой. Я нес дежурство на нижних вратах, когда мне сказали, что пришел автобус из Тольятти, он был красный, как пасхальное яйцо. Встретив Виктора Константиновича, я ему обо всем рассказал. Он выдержал все мужественно, и мы стали готовиться к отъезду. В столярной мастерской сделали православный деревянный крест и гроб, такой же, как и погибшим за год до этого монахам. Поехали за Юрой в морг на опознание. Вместе с отцом несли Юру и укладывали на грузовик. Потом долго разговаривали с судмедэкспертом, перед которым стояла стеклянная банка с пронзенным Юриным сердцем. Судмедэксперт, посмотрев на меня, произнес фразу, показавшуюся мне зловещей: "Теперь, я думаю, мы будем чаще с вами встречаться". Рядом с ним сидел его сын – практикант и помощник. Нам стало жутко, особенно после того, как мы ознакомились с официальным постановлением судмедэксперта о самоубийстве.

...Гроб с телом Юры поставили в больничном храме св. Илариона, где было совершено отпевание и постоянно читалась по Юре Псалтирь: поминался он как новопреставленный убиенный Георгий. Братия заходили, молились, никто не верил, что это самоубийство. Было море красных пасхальных свечей. Всю ночь мы с Виктором Константиновичем просидели у гроба, а наутро поместили его в "пасхальный" автобус, и Виктор Константинович повез Юру домой.

...Теперь оптинский крест стоит на старом городском кладбище в Тольятти. Рядом растет дуб, одна ветка вытянулась далеко от ствола и накрывает крест у изголовья могилы русского новомученика Георгия.

 
Иеромонах Феоктист (Петров)
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст