Наши святыни

Старый Валаам


Старый Валаам

Это рассказ о внутренней жизни монастыря в двадцатые годы прошлого столетия. Автор архимандрит Афанасий (в миру — Анатолий Нечаев). Находясь в Финляндии, Анатолий начал ездить в Валаамский монастырь, все больше привыкая к нему и утверждаясь в мысли о принятии монашества, но медлил с решением: «Я еще стоял на берегу, не решался броситься в море».

Господь привел меня принять монашество на Валааме, и потому Валаам для меня, как мать духовная, остается на всю жизнь путеводным маяком. И в дни его трагических испытаний сердце просит воздать ему дань благодарности, запечатлеть каждую мелочь его жизни, преклониться пред каждым его насельником, облобызать каждый камешек...

В 1923 году, 8 мая, переехал я финскую границу из Советской России и был помещен в карантине в Келломяках. Там оказались четыре валаамских монаха, тоже приехавших из России, из Петроградского подворья. Мы с ними сразу сблизились: «Поедем к нам на Валаам, будешь монахом», — сразу предлагали они. Но тогда для меня мысль о валаамских глухих лесах казалась ужасной и непонятной. Как можно отречься от мира и бросить его на произвол судьбы, — думал я, — когда в нем так много горя и нужды, а главное, когда он так мало знает о Христе! Я был тогда светским миссионером. И за границу выехал для того, чтобы продолжать свою миссионерскую работу.

И вот прошли два с половиной года, в течение которых, изучивши шведский язык, я вел в Финляндии усиленную миссионерскую работу и убедился, что один в поле не воин и что только Церковь таит в себе силы, способные светить миру, а я ничтожен и сам нуждаюсь в ее помощи. И тогда вспомнил я валаамцев — друзей, пригласивших меня посетить их монастырь, и с радостью кинулся туда. Приехав в Сердоболь, сел на валаамский пароход «Сергий». Как приятно было узнать, что этот пароход — собственность монастыря, и увидеть лица монахов, обслуживающих пароход. И капитан, и кочегар, и матросы — все в послушнических одеяниях.

Пароход тронулся, и я стал присматриваться к пассажирам. Среди них сразу бросились в глаза два иерея. Я подошел, поздоровался, взял благословение и сказал, что еду на Валаам запасаться духовными силами для работы среди мира. То были: эконом монастыря о. Харитон и о. Сергий Окулов, один из главных деятелей Финляндской церкви. Они отнеслись ко мне ласково, и я почувствовал себя среди своих. За границей это особенно дорого. На том же пароходе я услышал и шведскую речь. Оказалось, что ехала на Валаам экскурсия шведских учителей, путешествующих по всей Финляндии и, как все подобные туристы, считающих своим обязательным долгом побывать на Иматре и Валааме: одно — чудо природы, другое — чудо русского духа. Слышу — шведы смущаются, недоумевая, кто им покажет монастырь и будет переводчиком. На Валааме переводчиков нет, монахи заботятся лишь о духовной пользе богомольцев, а не об эстетических потребностях путешествующих. Я заговорил со шведами на их языке и предложил им свои услуги, чему они очень обрадовались.

Вскоре мы подъехали к Валааму. Издали он, как град Китеж, манит своей высокой величественной колокольней, возвышающейся одиноко и царящей над всем сонмом обрамленных лесами островов. Как будто в сказке: на острове, на океане, в некоем царстве-государстве сказочный дворец стоит, и в нем волшебный Черномор живет и содержит чудную жар-птицу, огненную колесницу, уносящую на небо каждого, кто отважится пристать к этому чудесному острову.

Пристали к пристани. Встречают нас монахи, ласково кланяются, как будто к родным приехал долгожданный гость. И лошадь с телегой везет наш багаж в гостиницу. Там в гостиной «хозяин» встречает. Все монахи, стоящие во главе учреждения, называются «хозяевами».

Нас размещают по кельям в огромной гостинице. И мы со шведами спешим в монастырь. Но как я буду показывать им монастырь, в котором сам впервые? Спрашиваю встречного монаха, к кому мне обратиться за разъяснениями, и он направляет меня к наместнику о. Иоасафу. Тот очень любезно сам пошел со мною к монаху о. Мартиниану и просил его показать мне весь монастырь. Так мы со шведами (их было человек 15) обошли монастырь, и я им все переводил со слов о. Мартиниана. Всего более их, кажется, поразила могила шведского короля Магнуса, который попал на Валаам после крушения его эскадры во время похода на Россию и постригся здесь в монахи, как гласит надмогильная надпись.

Сам я в России видел Троице-Сергиевскую лавру и Киево-Печерскую, но для меня все же Валаам говорил нечто особенное даже по сравнению с сими прославленными монастырями, а именно: там веяло стариной, те два исполина ушли уже в историю. Этот же был весь живой, нынешний и... уединенный. А кроме того, поражает он своей цельностью, планомерностью своих различных частей при отсутствии всякой нагроможденности, и веет от него величием русского духа, широтою размаха.

Окончив осмотр монастыря, идем с ними в столовую, и видно по их лицам, что обворожены они этим «градом Китежем», обвеяны новым духом, прикоснулись к неведомому им миру, преклонились, успокоились и обновились. При расставании они собрали между собою деньги, благодарят и дают их мне. Но я им объяснил, что в монастыре деньги не принимаются за посещения, и, если кто хочет, тот может пожертвовать что-либо на обитель, и по их просьбе я передаю их лепту монаху — на монастырь.

Попрощавшись со шведами, я остаюсь один и радуюсь всем сердцем, что принадлежу к такому Богом избранному народу и что могу чувствовать себя здесь, в монастыре, как у себя дома, ибо знаю дух монастыря, его гостеприимство, его направленность навстречу духовным нуждам богомольцев. Какой контраст с тем, что я испытал до того в Финляндии, вращаясь в протестантском мире, где все основано на формальности и законническом духе. Русский дух — мягкий дух, а в Финляндии — как гранит. Впервые приехал я в монастырь, ни с кем еще не познакомился и почувствовал себя уже дома, а там за два с половиной года и при наличии многих знакомств все осталось однако чужое и чуждое. Нет, не только растения созданы Творцом по роду их, но и люди — по национальности. Священная вещь есть нация, и несчастен тот, кто духовно отрывается от нее, не прилепившись к иной.

Духовная жизнь монастыря

Что испытывает человек, бросающийся с берега в море для купания в жаркий летний день? Так и монастырь — духовное море, целый океан жизни духовной, и ты сразу охвачен его волнами, омыт, обрадован и обновлен. Как будто стопудовая ноша свалилась с тебя, ты стал новым человеком, началась для тебя новая жизнь. Но я еще стоял тогда на берегу, еще не решался броситься в море, — это произошло несколькими месяцами позднее. А теперь я только смотрел, и любовался, и вдыхал в себя аромат благоухания Христова, и уже как бы обливался, окатывался волнами сего моря, ударяющими о берег и охватывающими любопытных. И я, как всякий богомолец, с любопытством устремился к этой новой жизни. И впечатление было духовно потрясающее.

Град Китеж, как говорит предание, потонул и находится на дне озера. Так и Валаам. Нужно уметь заглянуть в глубину его духовной жизни, чтобы рассмотреть отдельных исполинов духа в его недрах. Первым таким исполином был духовник всего монастыря о. Михаил. К нему меня направили для духовного окормления. Келья его состояла из трех отделений: приемная, молельня и спальня. Из нее дверь вела прямо в храм над святыми вратами в честь св. апостолов Петра и Павла. С трепетом вошел я в первый раз в эти покои духа, ощущая особую келейную атмосферу тепла и уюта и какого-то духовного благоухания. Приемная увешана образами, обставлена портретами старцев. Первая встреча с о. Михаилом произвела на меня неизгладимое впечатление. С тех пор навсегда врезался в мою душу его образ. Это был совсем обыкновенный человек, но именно потому-то, очевидно, это был действительно настоящий человек. Мы говорим: «Людей много, а человека нет». И вот я увидел пред собою настоящего человека. Словами этого не выразишь. Но всякий это и без того понимает, потому что образ настоящего человека живет в каждом из нас. И когда встретишь такого человека, то почувствуешь, что ты как бы сливаешься с ним в одно, как будто твои искаженные черты накладываются на его нормальные и исправляются, а ты сам становишься нормальным человеком.

У каждого настоящего человека своя индивидуальность. И у этого старца очень оригинальная индивидуальность. Это вполне русский мужичок, с простою образною речью, полный, с небольшой бородкой, простым русским лицом. Но вот одеяние схимы, четки и особенно манера держаться с вами обличает в нем врача духовного. Как врач, он подвигается к тебе, всматривается внимательно, ласково и бережно; да, особенно бережно обращается с тобой. Он не предписывает духовных лекарств, не повелевает, а только как бы намеками побуждает вас делать то именно заключение или решение, которое ему кажется для вас правильным. И вы покидаете его с таким чувством, как будто вам вправили вывихнутую руку, такое чувство облегчения мира душевного находит на вас. К нему я ходил часто, вначале каждый день, и все докучал ему своей нетерпеливостью. Он не хотел, чтобы я разговаривал с игуменом о планах своей дальнейшей жизни в монастыре, прежде чем получу рекомендацию от финляндского архиерея Германа, который близко к сердцу принял меня как миссионера, желающего работать под руководством Церкви. Духовник о. Михаил и о. эконом Харитон, тоже сразу принявшие во мне участие, хотели создать мне особое положение в монастыре, чтобы я мог лучше духовно окормляться. Потом письмо это от архиепископа Германа было получено, и мое положение давало мне приют в монастыре без необходимости целодневной физической работы. Тогда я бросился, как голодный, читать книги. Библиотека при монастыре огромная — десять тысяч томов, но мне духовник советовал читать только жития святых. И было это крайне полезно для меня. До того я почти совсем не знал житий святых. И вот теперь они произвели на меня громадное впечатление. Я увидел на их примерах, чего достигло христианство на земле. Христос дал Свой завет — Евангелие, основу христианской жизни. Апостольские писания истолковали Евангелие в применении к жизни духовной, а жития святых показывают нам, как исполнено Евангелие в течение веков Церковью Христовой.

Моя Голгофа

Недолго продолжалось мое блаженство в обители святой. Светские власти не дали мне права жительства в Выборгской губернии, как прифронтовой, на основании общих правил, запрещающих иностранцам селиться в этой местности. Пришлось спешно покинуть монастырь. В Гефсиманском скиту стоит часовня, где одна лишь огромная икона — моление о Чаше. Там со слезами, горячо я молился Господу, чтобы Он вернул меня снова на Валаам. И был услышан. В глубокую осень вместо парохода, сократившего рейсы, уехал я на моторной лодке. Был сильный ветер и волна громадная. Лодку бросало и заливало. Хорошо, что крытая, но пережил я то, что гласит поговорка: «Кто на море не бывал, тот Богу не молился».

Куда же мне идти? Опять в мир. Зачем? Проповедовать — ведь ты запасся теперь на Валааме новыми силами. Еду в Або, где есть друзья. Беру работу на американской паровой гладильной машине, а в свободное время пытаюсь по-прежнему проповедовать. Но чувствую, что ничего не выходит. Почему? Тогда недоумевал. Но потом понял: вкусивши сладкого, не захочешь горького. В душу вошло так много нового, приобщился к иному миру, богатству неисчерпаемому — и вот, оторвавшись от этого источника, пытаешься ты сам из себя что-то источать. Напрасная попытка. Это я чувствую всем своим существом. И начинается моя Голгофа. Крушение духовное — полное. Шестилетняя миссионерская работа кончается крахом. Не других учить, а самому сначала надо выучиться. Все, чем ты, казалось тебе, владел, оказалось детской игрушкой по сравнению с вековым опытом всей Церкви. Скорее, скорее беги опять туда, в эти глухие леса, к этим малограмотным русским крестьянам. Беги и учись у них уму-разуму. И я побежал...

Но как же получить право жительства на Валааме? Теперь это получает иной оборот, раз я решил стать монахом. Да, теперь уже для меня ясно, что Сам Господь, закрывая для меня путь миссионерства, открывает дверь к монашеству. И яснее всего это из того, как потянуло меня в монашество. И прежде тянуло, но перетягивала горделивая мысль: нужно спасать мир. Теперь же сильнее звучит в душе: «Спасай самого себя — предоставь мир Мне». Пишу опять письмо архиепископу Герману. Прошу принять меня в монахи и содействовать получению права жительства. Долго идет волокита по канцеляриям Гельсингфорса. Но вот приезжает по делам из Сердоболя председатель епархиального управления отец Сергий Солнцев, тоже принимавший во мне участие, и сам идет к губернатору просить за меня. И разрешение дано. Какая радость! Я спасен.

Старый Валаам2

Вступление в монашество

«Как лань спешит на источники вод», так я летел на Валаам. Дух захватывало от счастья. Лишь бы скорее, скорее туда, в этот волшебный мир — и хоть сторожем всю жизнь там, у дверей, у порога готов простоять... Приезжаю в Сердоболь, на Валаамское подворье. Узнаю, что там сам отец игумен Павлин и отец эконом Харитон. Встречают они меня ласково, радуются моему решению вступить в число их братии. На другой день подаются две лошади с санями, мы закутываемся в шубы и тулупы (дело было в феврале) и едем по льду пятьдесят верст до Валаама. Отъехав 15 верст, мы остановились. Кончился залив, начинается озеро. Тут стоит домик русских рыбаков — друзей валаамцев, которые всегда заезжают к ним обогреться и попить чайку. А нас угостили целым рыбным обедом. На столе появился потом большой русский самовар. Какое блаженство разливалось во мне! Какое счастье быть в обществе самого отца игумена и отца Харитона и чувствовать, что теперь уже ты навсегда устроен духовно! Какая прекрасная пред тобою перспектива: духовная жизнь со всеми ее богатствами лежит пред тобою. И ничто не мешает тебе отдаться ей всецело. Ничто… А мать твоя? Вспомни старушку, которую ты теперь бросаешь там, в далекой Москве, и вспомни, как много раз ты ей обещал не оставить никогда одну, успокоить ее старость. И сердце больно защемило...

Приехали мы в монастырь как раз ко всенощной. Только успели перекусить, как загремел «Первозванный». Бегу в собор — скорее, скорее в объятия Отча. Темный собор скрывает в своих стасидиях множество монахов в черных мантиях, сидящих каждый на своем месте до службы. Открываются царские врата. Архидиакон возглашает: «Восстаните!». И вы слышите шуршание мантий встающего сонма иноков. «Господи, благослови», — гудит опять густой бас архидиакона. И из алтаря доносится высокий, чистый, «постный» голос очередного служащего иеромонаха. «Слава Святей Единосущней, и Животворящей, и Нераздельной Троице всегда, ныне и присно и во веки веков!». И по древнему уставу начинает один головщик — бас-запевало основную мелодию: «Благослови, душа моя, Господа». Длинный и заунывный этот мотив. Но исполняется он так бодро и легко, что заунывность не порождает уныния, а помогает лишь покаянному чувству умиления. Этот особый валаамский напев, переработанный веками из знаменного, носит на себе особенный отпечаток духа северного русского монашества, очень отличный от южного киевского. Среднее между ними составляют московские напевы. Киевский — отражает более темпераментную природу малоросса и потому очень витиеват и экспансивен. А валаамский, наоборот, берет не руладами, а строгостью, пластичностью линий. В нем слышится искание, напряженность и молитвенность. Киевский более игривый и веселый. Нельзя сказать, который лучше, — духовная музыка столь же разнообразна, как и душа человека. «Один спасается веселием, другой суровостью».

Я был настолько счастлив, попав на Валаам, что когда рубил и носил дрова с о. Исаакием, хозяином канцелярии, то все время пел и тараторил и услыхал тогда вот это определение от него: «Ты, брат Анатолий, наверное, спасешься своей веселостью». А петь я очень любил и пел еще с детства, с шести лет. Сначала дома, в церкви, в селе, где отец был священником. Потом в духовном училище и в семинарии. И случилось, что в день моего приезда бросил Валаам один послушник, проживший на нем десять лет и певший первого тенора. Мне и пришлось заменить его. Обрадовались иноки: «Одного Господь убрал, другого прислал, свято место пусто не бывает». Не слыхал я прежде мотивов валаамских, а здесь все нутро мое семинарское запело и выпело скоро всю сложную музыку этого мотива. Дали мне ноты, а то и по пальцам соседа угадывал, куда голос девать — вверх или вниз. Так сразу определилось мое послушание: «клиросное».

Мои личные переживания

Радость заливала мое сердце почти все время в монастыре. И хотелось поделиться ею со всеми людьми, позвать их к Отчему обильному пиру. И отсюда — страшная жажда встречи с людьми, чтобы тянуть их к этому духовному свету. И отсюда — двойственность переживаний. Сознаешь, что твое радостное состояние — плод твоего пребывания в монастыре, а в то же время душа просится вне его, к людям. И я раздирался пополам. Нет-нет да и прорвется моя радость к людям. Так, на Троицу заметил я в храме много богомольцев обоего пола. И стояли они все без цветов. Я был на клиросе, как певчий. И вот не выдержал, поспешно сходил в церковную ограду, нарвал много цветущей сирени и, войдя в храм, обошел всех и раздал цветы. Конечно, по монашескому этикету не полагалась такая эксцентричность. Один из моих друзей монахов сказал мне потом: «Это только тебе, брат Анатолий, игумен спустил такую вольность. Ты ведь у нас новичок». А я радовался от души, что вложил мне Господь эту смелость.

Другой раз увидишь толпу туристов, и жаль станет их: ничего не понимают. Подойдешь и начнешь объяснять им по-шведски. Хоть большинство — финны, но и по-шведски находится кто-нибудь понимающий. И с каким благоговением смотрят они на тебя, словно ты из потустороннего мира явился к ним. И вот тогда-то чувствуешь силу монашества. Она и без слов говорит так много людям мира сего. Так и хочется им заглянуть в душу твою, разгадать тайну непонятной им жизни, унести оттуда с собой хоть крупицу духовных сокровищ, которые они в тебе предполагают. Смотришь на них и думаешь: не про них ли сказал Спаситель, что они как овцы без пастыря? И какая разница с паломниками православными...

Однажды шел я по двору монастыря, и ко мне подходит молодая особа. Говорит по-шведски. Просит указать ей, как пройти к отцу игумену. А потом спрашивает, на каком языке иностранном говорит отец игумен. Я отвечаю: «Ни на одном». «Как, он не говорит ни по-французски, ни по-немецки, ни по-английски? Как же я с ним буду объясняться?» И она вцепилась в меня. «Но ведь вы вот говорите по-шведски». — «Да, но представьте, что во всем монастыре один лишь я говорю по-шведски». Она была ошеломлена. Она приехала по поручению одной большой шведской газеты описать в ней Валаамский монастырь. И вот очутилась в трагическом положении. Я повел ее к отцу игумену и рассказал ему, в чем дело. Он разрешил ей осмотреть монастырь и скиты в моем сопровождении, дал для этого моторную лодку, и мы с ней целый день объезжали скиты. Вот тут было весьма любопытно наблюдать за ней, какое впечатление на нее произвело все виденное. Часто она бывала потрясена так, что на глаза выступали слезы. Умилило ее очень, как на коровнике нас с ней угостили: подали большую деревянную чашу со сливками, с деревянными ложками и с черным хлебом. Трудно ей было решиться хлебать из общей посуды ложкой по-русски. Но и голод за день сказался. Тут она изумилась еще неожиданной культуре наряду с таким примитивом: оказывается, корм коровам развозится в вагонетках и баках по рельсам, проложенным в коровниках. Потом страшно всем была довольна, благодарила меня и прислала огромную статью в газете под заглавием: «Двадцатипятикупольная республика».

Так мои порывы навстречу внешнему миру удовлетворялись иногда неожиданно. Но все же в глубине души я полагал, что надо бы монастырю что-то делать и для мира. Часто мы беседовали об этом с отцом экономом Харитоном и особенно с отцом Исаакием, заведующим канцелярией. Бывало, пойдем с ним в Коневский скит и всю дорогу мечтаем, как бы устроить миссионерскую работу в монастыре и вне его.

И вот теперь, спустя 15 лет, я могу уже ответить на этот вопрос: должен ли был в самом деле Валаамский монастырь приспособиться к обстоятельствам и, чтобы влиять благотворно на внешний мир, подойти к нему иначе, чем это было прежде? Конечно, нет, — отвечу я. Монастырь не должен был нарочито ухищряться влиять духовно. Это было бы и неестественно, и попросту невозможно. Монастыри всегда играли крупную роль в духовной жизни народа, но как? — лишь через паломничество. И других путей влияния нельзя изыскать. Тогда надо было бы в корне изменить самую структуру их, подражать католическим монастырям. В самом деле, наши монастыри никогда не гнушались оказанием помощи миру и благотворительностью, школами для детей, издательством.

Но все это было лишь побочным и очень незначительным приложением. Так и Валаам, как сказано выше, занимался этим. Но духовное море монашеской жизни разливалось по матушке-России через монастырские толпы паломников. Через исповедь их у монахов, через наставления старцев, через чудеса у мощей и икон. Через невидимые связи всех святых Русь скована была воедино силой монашеского духа.

Это влияние монашеского мира я испытал в сильнейшей степени на себе самом. И получил я это не через благотворительность монастыря, не через просветительную его работу, а непосредственно от соприкосновения с монахами. Как в христианстве сила и значение религии заключаются в самой личности Христа, так и в монастыре сила его влияния — в личностях, в которых отражается образ Христа. В чем же увидел я Христа на Валааме? Во-первых, в богослужениях, в молитве. Каждый раз после воскресной литургии я испытывал необыкновенную радость. Сердце исполнялось той молитвенной теплотой, которая есть признак присутствия в нас Духа Святого. С этим сладким чувством сидел я потом в общей трапезной. И сила этой радости была такова, что не позволяла мне сидеть в келье. Я шел обычно в лес, в уединение, и там отдавался этому радостному чувству. То же чувство овладело мною, как я описывал, много раз после бесед с отдельными старцами. Значит, присутствие Христа и воздействие Его через них несомненно. И получить это воздействие иначе нельзя, как только в личном общении. Вот почему и идут паломники, чтобы соприкоснуться с монашеским миром в лице отдельных монахов, старцев, духовников. Потом у многих завязывалось личное общение на всю жизнь, начиналась иногда переписка. Все это — такие явления, которые нельзя заменить никакой благотворительностью или просветительной работой. И она нужна, но нельзя ради нее менять строй и дух веками сложившегося монастырского православного уклада.

За последние годы число православных паломников опять стало возрастать — из лимитрофов и эмиграции. Приезжали многие экскурсии. Все там говели и вдохновлялись светом Христовым на всю жизнь. Так воистину светильник не может укрыться под спудом. Валаам, как магнит, притягивает к себе однородных по духу. И если он должен будет после пережитых потрясений восстановляться, то ему не придется придумывать новых форм монашеской жизни, а восстановить именно старые и притом наиболее строгие.

 
Автор: Архимандрит Афанасий (Нечаев)
Из книги: «Старый Валаам»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
Реклама
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст