Духовная жизнь
фото о. Владимир и матушка Ирина Шишкины

Второе крещение


Познакомила меня с отцом Владимиром и матушкой Ириной Марина Д., художник-монументалист, член Союза художников, расписывающая уже третий храм. Она стала другом этой семьи задолго до батюшкиного священства. Владимир — талантливый московский журналист с университетским образованием, Ирина — известная скрипачка. Бог соединил эти жизни, появились дети: Арсений и Лидия. Основным событием первых лет стала встреча Ирины с архимандритом Петром. (Ныне он возглавляет Боголюбовский монастырь близ г. Владимира).

Рассказывает матушка Ирина: «В 1991 году я поехала в Рижский монастырь с основным, давно мучающим меня желанием — исповедаться глубоко и серьезно с детского возраста. Понимала, что это насущная необходимость, но не могла найти пастыря, к которому почувствовала бы абсолютное доверие и была способна все ему открыть. Ехала, зная, что в Риге служит отец Петр, старец с большими дарованиями, который и отчиткой занимается, мне рассказали о нем друзья, пригласившие меня в монастырь.

Прибыли в Рождественский сочельник, с поезда — сразу на службу в Елгаву. В Преображенском скиту шла всенощная, я впервые увидела старца. Митра была глубоко надвинута ему на глаза, что придавало батюшке еще более внушительный вид. Я с трепетом на него смотрела, чувствуя неподдельный страх: какой строгий! Всем своим существом почувствовала: передо мной тот самый священник, которому я обязательно исповедаюсь. Этот момент — решающий в моей жизни. Я не знала, принимает ли он исповедь, но душа безповоротно произнесла: мне необходим именно этот духовник. Ситуация моя не могла оставаться дольше нерешенной. Несколько лет я ходила в московские храмы, была в какой-то мере воцерковленным человеком, не пропускала воскресные, праздничные службы. Необходимость серьезной исповеди была наболевшей.

Подошла после всенощной к инокине: «Матушка, а можно отца Петра увидеть?» В ответ так просто: «Ну, пойдемте в домик его...». Хотя перед этим мой знакомый объявил: «Ты знаешь, к старцу попасть невозможно, он отчитывает, у него запись...» — «Если бы он взял в чада?..» Я уже знала, что нужно иметь духовного отца, это была глубокая сокровенная мечта. Он: «Да ты что? Чего захотела? Старец — неприступный!» И вдруг, позабыв о предостережениях, я бросилась к матушке. И она: «Да, пожалуйста, пойдемте в домик, я вас провожу». Мы идем с Юлией, и с безпокойством спрашиваю: «Матушка, скажите, пожалуйста, а есть грехи, которые батюшка не простит и не разрешит? Есть такие грехи, которые не прощаются?» Она улыбнулась: «Христос не оставил нам такой заповеди: «не прощать». Если человек исповедует грехи, раскаивается в них, Господь — прощает все». Это окончательно меня успокоило: все прощается, значит, нужно дело довести до конца. Приходим в домик, слышу, отец Петр спускается по лестнице со второго этажа в сапогах, громко так. Юлия моя прислонилась к стене, побелела: «Сейчас упаду от страха». Успокаиваю ее, хотя сама волнуюсь: «Не бойся. Буду говорить я». Он спустился. «Батюшка, простите, мы издалека, из Москвы приехали». - «Так, из Москвы? Ну, проходите, сестры, ко мне», — и вводит нас в большой кабинет. Час с лишним он с нами беседовал, расспрашивал. Рассказали, что мы — музыканты, в первый раз в монастыре. Батюшка: «Сестры, вам Господь дал талант, послужите им Господу! Воспевайте Бога! Это так дорого — Богу послужить. А вы — чем занимаетесь?! Как петух с кукушкой: она играет, ей аплодируют. Кукушка публику услаждает, толпа ее хвалит. Она в гордыне, превозношении... Разве угодна Богу такая профессия?» Всю душу он мне этими словами разбередил. Осталась с неразрешенным вопросом: как быть и что делать дальше? Узнал, что у меня двое детей: «Ты — мамочка», - определил мой путь материнский. Юле: «А у тебя лицо монахини». — «Батюшка, что Вы, я и в храме-то, никогда не была, Ирина меня в первый раз привезла, я такая грешница». Говорю: «Батюшка, желание, давно созревшее: мне нужно глубоко исповедаться, я за этим, собственно, и приехала». Очень внимательно на меня посмотрел. «Батюшка, может быть мне сегодня все написать, подготовиться?» — «Нет. Ничего писать не надо. Придешь завтра к началу службы и сразу проходи вперед, к амвону. Будет много народу, а ты иди вперед, не задерживайся. Я тебя исповедую. Ничего не пиши».

Подарил нам много книг, вышли, как на крыльях. Меня будто уже исповедали, настолько было радостное и светлое ощущение. Не то что завтра предстоит что-то грандиозное, страшное, а такая легкость, как будто тягостная ситуация решена: все долгожданное произошло. Предчувствие радости необыкновенной, никогда не пережитого счастья. Покаянием мы удостоверяем Бога, что ненавидим Его врагов на самом деле, и тогда Он с легкостью их, вместе с грязью наших грехов, отметает — и открывает чистый путь к Себе. Как Свет и наивысшее счастье устремляется нам навстречу. Счастье от корня «часть». Co-участь - участие в жизни Христа, единая с Ним участь. Выше этого ничего не существует. Мы живем для этой встречи, которая во всей своей полноте должна осуществиться в вечности. Так Господь оделяет Своей радостью от одного твердого намерения принести искреннее покаяние. В этот вечер уже знала: все будет хорошо. Вернулись. На нас с удивлением смотрят: «Едва с поезда и побывали у отца Петра».

Наступило утро. В храме народу полным-полно. Стою довольная, батюшка исповедует около алтаря, на амвоне. Никуда не тороплюсь, молюсь, думаю: «Что я буду людей теснить, и моя очередь подойдет». Осмотрелась по сторонам: «А где тут батюшка Серафим?» — уже очень его почитала, имела иконы. Хочу приложиться, попросить его о помощи, чтобы исповедь моя прошла хорошо. Угадываю его икону на клиросе. Попросила разрешения, положила поклончик, приложилась и пошептала: «Батюшка, ты мне помоги серьезно исповедаться, по-настоящему, как надо, как надо... Чтобы все было, как следует...» И отошла на свое место. Через минуту отец Петр отпускает очередного исповедника и направляется вглубь храма. Необыкновенная тишина и напряжение, люди следят за отцом Петром: «Кого он ищет?» — ходит и заглядывает в каждое лицо. Стою спокойно около притвора. Батюшка в очках, глядит серьезно и продвигается к дверям. Дошел до меня: «Я что вчера сказал? Ты почему тут стоишь?» Взял меня за руку и потащил к аналою. Все оглядываются...

Мои знакомые рассказали: «Минут сорок он тебя одну исповедовал, ни с кем в этот день так подробно не занимался». Потрясающие, незабываемые минуты: я ничего не говорила, батюшка все сам говорил за меня. Наверное, в этот первый раз меня исповедовал сам преподобный Серафим; подобное в моей жизни не повторилось. Исповедь осталась уникальной. Он начал с семилетнего возраста, с «невинных» грехов: непослушание, детские проказы, непочитание родителей, мелкое воровство, яблоки из чужих садов, резинки и ручки у соседей по парте... грехи, которые действительно были и которые, по своему неофитству, новоначалию, не считала нужным вспоминать и, конечно, в них не каялась. Дальше, больше, как будто батюшка участвовал во всей моей жизни. Неведомое никому передо мной разворачивал, напоминал.

Я была в состоянии рыбы, выброшенной на берег. Хватала ртом воздух и с рыданиями во всем сознавалась. Он очень строго повторял: «Кайся! Кайся!» Видел, как тяжело подтверждать, но называл все своими именами и требовал: «Кайся!» В этот день я поняла, что у Бога — все записано. Известно все — до самых последних грехов, раз Его служителям дается такое знание, прозрение. Если какие-то грехи я и готова была назвать, он обнаруживал их подлинную серьезность, которую я сама не скоро бы еще разглядела. А может быть, и никогда их такими не увидела. Это была поразительная операция, духовная хирургия — выпущен был гной, копившийся десятилетиями. Произведено очищение. После исповеди вышла на улицу. Шумели сосны, дивные корабельные сосны в скиту, я чувствовала, что просто родилась заново. Позже прочла у святых отцов, что настоящая исповедь — еще одно крещение. Крестили меня в Риге пятилетней в незабываемом храме святого благоверного князя Александра Невского, и второе крещение получила здесь. Так было угодно Богу. Хотя с детства сюда не возвращалась, родители уехали, когда мне было шесть с половиной лет. На этой земле я обрела духовника.

На следующий день пошла к отцу Петру со всею серьезностью просить взять меня в духовные чада. «Вы знаете, — говорю так хитро-мудро, — я выполняю 150 Богородиц, правило, данное Царицей Небесной». — «Да, да, знаю». — «А там, батюшка, после третьего десятка - молитва за духовного отца, а у меня же его нет. Я вместо имени произношу: «Матерь Божия, пошли мне духовного отца!» Можно я теперь Ваше имя буду поминать?» Он посмотрел на меня: «Приехала в первый попавшийся монастырь, увидела первого встречного священника, и он уже ей - духовный отец. Поездишь еще, поездишь, увидишь, скажешь: «Вот он, вот он!» — «Батюшка, это невозможно. После того, что Вы для меня сделали, Вы выше моего земного отца. Я Вас умоляю, прошу, возьмите меня в чада, я буду все выполнять». Он почувствовал серьезность моего намерения, несмотря на эмоциональность, оно было из самой глубины. Говорит: «Ну, хорошо». Написал мне последовательность правила. И тут же, очень трогательно это было, учитывая, что мы люди занятые, погребенные мирскими заботами, работами, тут же подсчитал, сколько времени уйдет на выполнение правила по пунктам. Вспомнила его слова: «Сестры, послужите Богу! Чем занимаетесь? Вы должны воспевать Господа, а не играть на инструментах и тешить лукавого». - «Батюшка, ну, как же можно бросить, как? Вы не представляете, какая у меня скрипка! — просто простонала я. - Это же не худшая профессия, все-таки прекрасному служу, а Красота - одно из имен Бога. Я исключительно Бахом занимаюсь, стараюсь исполнять одну духовную музыку, на моих концертах люди плачут. У меня такая скрипка...» - и чувствую, все доводы у меня из рук сыплются, как песок. Я судорожно пытаюсь ускользающее удержать. «Да, Елизавете Феодоровне не то пришлось бросать, что тебе. Не какую-то скрипку - всю Царственную жизнь. И другие немало имели и ради Господа все оставили. Я тебе не то, что категорически запрещаю...» Но, конечно, это было благословение старца: оставить все.

Своими словами он внес в мою душу полное смятение. Но в те минуты я не сделала окончательного вывода, не произнесла: «Благословите бросать!» Получила от него правило и напутствие на отъезд. Двое из нас оказались в одном купе, двое — в другом. Ночь. На душе неспокойно, нет ясности. Что-то гложет внутри: неужели все менять? Но решения так и не приняла. Еду: завтра репетиция, моя будничная трудовая жизнь. Ложимся спать и засыпаем. Поезд летит в Москву. Среди ночи вдруг просыпаюсь от жуткого звука: кричит моя спутница. «Катя, что с тобой? Что случилось?» Она благодарит, что я ее разбудила: «Ты знаешь, мне периодически снится один и тот же страшный сон: я падаю в бездну. В бездонную пропасть лечу, лечу безостановочно вниз, в данном случае под стук колес, полусон-полуявь. Под стук, отсчитывающий секунды, меня несут в какую-то смертельную жуть. Страшная тоска расставания с жизнью, и ничего невозможно изменить. Чудовищная тоска расставания с миром, всеми, кого люблю». Она вдруг начинает говорить, как ей трудно с мужем. Как ему тяжело даются посты, все церковное, потому что он очень чувственный, эмоциональный. В любом плотяном и материальном ему тяжко себя преодолеть. Оказывается, передо мной удивительный человек, сердобольный, сердечный, ей жалко страдающих детей. Она хотела бы служить сиделкой в каком-нибудь госпитале или детской больнице.

И вдруг начинаю вспоминать, что мне сказал батюшка. Катя мне свою душу приоткрыла, и во мне начинается глубочайшая внутренняя работа. Восстают слова старца: «Ты — мамочка». И осознаю, что полностью забросила собственных маленьких детей: я сплошь в выступлениях, вся - в концертах. Не бываю дома... Впервые вижу свою жизнь противоестественной, ненормальной и понимаю: так жить нельзя! Все надо менять! Немедленно! Как будто обрела зрение: моя профессия никакого отношения ни к чему духовному не имеет. Напротив, она служит соблазном, облекает меня в возвышенный ореол, раскрашивает несуществующими красками, кого-то пленяет отнюдь не духовным пленом. Красота — да не та! Какое право я имею своими концертами отнимать людей у Бога? Почувствовала весь ужас исполнителя, вообще художника, который встает между человеком и Богом — своим ничтожеством затмевает Творца. И все, что должно принадлежать Господу: время, внимание — душа! — все это похищает себе, в свою славу. Это же страшно! Ведь мне придется за все — отвечать!!! Это внезапно возникло в душе, молитвами старца и моего Ангела-Хранителя. С неотвратимой ясностью понимаю: завтра должна все закончить. Прийти и сказать: «Я осознала, что занимаюсь жуткой ерундой, которая никому не нужна». Господь меня не спросит, прекрасно ли я играла, и обронил ли кто-нибудь слезу на моем концерте — разве это слеза готовности исправить свою жизнь? Все это — полная чушь. Дьявольский обман. И это — я сделала смыслом, центром моей жизни? Все это провалится — в тартарары.

фотосемья Шишкиных

И прежде меня посещали мысли: как эфемерна моя профессия. Она будто бы прекрасна в данный момент, в следующий - растаявший призрак. Пустота! Фикция. Живописец оставляет после себя полотна, писатель — книги (я не о том, что можно оставлять — недостойное своей души). Чем занимаюсь я? Услаждаю отнюдь не духовное — душевное начало людей. На самом деле — питаю, взращиваю человеческие страсти. И эти псевдокрасоты немедленно улетучиваются. В итоге — абсолютный ноль. Я не благодарю Господа. На земле основная задача человека — славить Его. Своего Творца я не прославляю. Воспеваю себя, превозношу — себя и композитора, который эту иллюзию сочинил. Впервые в жизни я вижу себя реально. Вся моя деятельность - мыльный пузырь! И он лопается передо мной - с треском. И этому я была предана?! Оказывается, я была одержимой, в самом жутком смысле слова. Дня не мыслила без скрипки. Превратила себя в белку, вертящуюся в колесе: мне нужно было без конца заниматься, играть. Самовосхваление, как у любого художника, потребность всех внутренних эмоциональных струночек само выразиться.

И у меня получалось, я владела скрипкой виртуозно, меня ценили. И я - высоко ценила себя. Отделаться от профессионального ореола мне помогли исповедь и святые молитвы старца. Благодать Божия явила ложь того пути, по которому я устремлялась в противоположную от Бога сторону. В эту ночь я больше не сомкнула глаз. К утру было ясное осознание происходящего и уверенность: я никогда не буду играть!

Утром приехали в Москву, говорю своим спутникам: «Вы знаете, я больше никогда не буду играть на скрипке». Они на меня смотрят жуткими глазами. Юлия, позевывая: «Ты что, сдурела? С ума сошла, что ли? На тебя все программы сделаны. У нас рождественские концерты, афиши по всей Москве. Чего себе надумала? Я присутствовала при разговоре: батюшка тебя не благословлял бросать. Он сказал, что ты — мама и все. А этого не было, не сочиняй!» Алексей добавляет: «Я вижу, что ты впала в обольщение. Ты просто в прелести: «Добродетель — не груша, — сказал преподобный Серафим Саровский, - ее сразу не съешь». Смотрю на них и ни одного слова не воспринимаю. От меня пластами отходит что-то чуждое, идет переосмысление всего, льется источник слез. Разговариваю с ними сквозь поток слез. Это было оплакивание всей своей жизни. «Да что с тобой? Не расстраивайся, мы сейчас возьмем такси, ты приедешь на репетицию...» — «Я никуда не поеду». Они: «Нет, это твой долг. Ты не можешь подвести людей, тебя все ждут. Это твой долг!» На вокзале ищу скорее телефонный автомат, все пошли куда-то пить кофе. Набрала номер и, всхлипывая, вся в слезах и соплях, говорю своему мужу, своему супругу дорогому, будущему отцу Владимиру: «Ты знаешь, я все поняла: никогда больше не буду играть... Я все поняла. Какой ужас! Чем я занималась всю жизнь? Они заставляют меня ехать на репетицию, а я не хочу. Как ты скажешь, так и сделаю. Втроем на меня давят: чувство долга и так далее. Тянут назад...» А он: «Приезжай домой, тебе никуда не нужно ехать. Как ты чувствуешь, так и делай. Приезжай!» Прихожу к ним в ресторанчик: «Всё! Он мне сказал, я еду домой, не нужно никаких такси, на репетицию я не еду...»

Пребываю вне времени и пространства... Не ощущаю окружающего меня: чем-то светлым отгорожена от всей чуждой теперь столичной жизни. Владимир понимает: что-то кардинальное, глубочайшее произошло. Без устали говорю, объясняю, что вижу все по-новому. И его теперь понимаю. И детей своих вижу - глазами мамочки, а не той чужой тети, которая повторяла, что дети ей помеха и другие неразумные слова: «Я давно сделала выбор, дети только мешают, главное дело моей жизни — исполнительство».

Муж меня полностью поддержал, в тот же день я поехала на репетицию. Предстала перед всем коллективом и, обливаясь слезами, никак не могла их сдержать: «Вы меня простите, наверное, я очень виновата, но я никогда больше не смогу играть. Только не умоляйте, не просите... Так должно быть. У меня начинается совсем другая жизнь». Они заволновались, думают, у меня нервный срыв: «Тебе нужно отдохнуть... Давай мы тебя в Сочи отправим! Покупаешься, сменишь обстановку...» — «Нет! Это очень серьезно. Это — навсегда!» Так я с ними рассталась. Никто ничего не понял, они остались в глубокой подавленности. Создалось много проблем. Ведь я играла в сопровождении многочисленного оркестра.

Позже была уйма телефонных звонков. Но отец Владимир всем за меня отвечал: «Сегодня — неотложный концерт, послезавтра — тем более. И так — до безконечности. Ирина забудет все, что ей говорил батюшка. Но если Господь открывает ей новый путь, значит, Он в любом случае уведет ее от прежнего, только гораздо более жестким способом. Все равно Он поставит ее на ту дорогу, которую ей избрал. Оставьте ее в покое. Выбор сделан, не нужно ее принуждать».

Моя работа была главным источником дохода в семье, и мы оба понимали, что наступают трудные времена. Он писал статьи, получал нерегулярные гонорары, привык к определенному образу жизни. И все в одночасье меняется. Мужа я тут же, на Крещение, повезла к батюшке в Елгаву. Отец Петр его серьезно исповедал. Но к этому времени отец Владимир уже пережил свой катарсис у отца Иосифа. Помню, как он приехал, потрясенный глубочайшей верой старца, подвигом его жизни. Для него именно отец Иосиф был отправным моментом в прозрении глубины своей греховности, в осознании того, что ты живешь не так, неправильно — неправедно перед Богом. И надо что-то менять! Событие, подобное моему, у него произошло раньше. Отец Петр был продолжением пути. После его исповедей, глубоко очищающих душу, у будущего батюшки были большие изменения в жизни. Вскоре отец Петр получил новое место и прислал телеграмму: «Переехал Задонск. Служу в Задонском монастыре. Отец». Была поражена и глубоко тронута: сколько у батюшки чад, и он поспешил сообщить о своих переменах. Перед нашей общей поездкой к старцу отец Владимир разговаривал со своей мамой, долго ее расспрашивал и выяснилось, что он принял крещение по-интеллигентски - дома, только водяным погружением. Сказала: «Миропомазывать тебя будет только отец Петр».

Мы сели в поезд, у Владимира вдруг резко заболело горло. Приехали в Задонск, он лишился голоса, потерял возможность говорить. Такое серьезное было нападение. Детей мы оставили дома. Пробыла с ним в монастыре двое или трое суток, он лежал плашмя. Решила: «Я должна ехать к детям, что бы ни случилось, ты - в монастыре, так уж Богу угодно. Почему-то не волнуюсь. Еще раз зайду к отцу Петру, напомню, что он обещал». Прихожу: «Батюшка, я должна вернуться к детям, а муж серьезно заболел. Вы хотели провести чин миропомазания? Может быть Вам некогда? Тогда мы поедем домой». — «За кого ты меня принимаешь? Раз я сказал, значит, все сделаю». Повторила, что Владимиру очень плохо, он лежит не поднимаясь. Отец Петр: «Так, сейчас я его вылечу». Послал сестру принести настойку девясила. Владимир дважды ее принял, и все прошло. Батюшкиными молитвами, благословением, кроме лекарств. Он быстро поднялся, и отец Петр повез его в Липецк, миро в монастыре не было.

«Приехали поздно, — рассказывал мне отец Владимир, — заходило солнце, и лучи прощально освещали храм. Отец Петр зашел в алтарь, вынес миро. Его было немного, но достаточно, заканчивался пузырек. Посмотрел, говорит: «На тебя — хватит». Провел чин миропомазания: «Ну, что ты теперь чувствуешь?» Отвечаю: «Благодать Святаго Духа». — «Вот-вот, а то от первородного греха омылся, а благодати не получил». Так произошло это великое для нас событие.

Мы вернулись в Москву и в первое же воскресенье пошли в Николо-Архангельский храм, прихожанами которого являлись. Там настоятель — отец Евгений. После службы он вдруг к нам подходит: «Знаешь, Владимир, сейчас совершал литургию и понял: ты уже достаточно послужил Господу своим словом, пора поработать Ему другим образом. Благословляю тебя на приход в Савино. Будешь алтарничать, там тебя и рукоположим». Сразу после миропомазания Владимир получил конкретное благословение встать на путь священства. Он начинает ездить в Савино, вскоре и я переселилась к нему.

На Пасху поехала к отцу Петру. Уже было принято решение пожертвовать мою скрипку Дивеевскому монастырю. «У меня, батюшка, серьезный к Вам разговор. Прочла Серафимо-Дивеевскую летопись и возникла мечта... Хочу просить у Вас благословения на серьезный шаг. Милостью Божией, Вашими молитвами, я все оставила. И если так нагрешила, и скрипка приняла в этом участие, хотела бы этот дорогостоящий инструмент отдать Господу». — «Ну, хорошо, занимайся его продажей, но пока на пожертвование я тебя не благословляю. Назначат игумению и будем решать этот вопрос».

Через какое-то время Владимиру звонит друг: «Приглашаю тебя в Дивеево, скоро туда мощи перевезут, давай съездим». — «У меня жена только что прочла летопись, пусть она с тобой поедет». И мне: «Ты под таким впечатлением от летописи, отпускаю тебя в Дивеево». Остался с детками, а я поехала. Месяц до перенесения святых мощей преподобного Серафима, июль 1991 года. Мне — 33 года.

Незабываемая поездка. Ходила по дивеевской земле и повторяла: «Я должна тут жить. Ничего не понимаю, но я должна тут жить». Все меня здесь потрясло. Смотрела на свежезацементированное место: «Господи, тут будут мощи преподобного Серафима, они будут здесь! Могу смотреть на это место благое, где станет почивать вселенская святыня». Монастырь готовился к встрече с преподобным Серафимом. Совершались чудеса. Без провожатых мы нашли источник в Цыгановке, он был заброшен, еще никому неизвестен. Вернулась под огромным впечатлением.

И начала вызревать мечта сюда перебраться. Несколько месяцев спустя, взяв благословение отца Петра, я уехала в Дивеево вместе с детками. Батюшка последовал за мной через короткое время, хотя его готовили к рукоположению в Подмосковье. Ему пришлось сообщить, что его матушка с детьми уехала в Дивеево. Благочинный сказал: «Ничего себе... там в епархии тебя не знают. Какие вы странные. Кто там тебя будет рукополагать?..» Но, видимо, уже времени не оставалось. Если бы он стал священником под Москвой, перемены были бы невозможны. А Господь готовил иное — известное Ему Одному. Очень быстро мы переехали. Поселились рядом с Дивеево, начали восстанавливать храм в Большом Череватово. Было очень нелегко. Батюшка не приспособлен к подобным трудам. Есть отцы — хозяйственники, он совсем другой. Тем не менее, ему пришлось этот крест взять себе на плечи: поднимать полностью разоренный храм. Здесь мы столкнулись с крупными испытаниями, первой безпощадной клеветой. Действительно, если взялся служить Богу, уготовь душу к искушениям. Все это много нам дало... Начало нашего пути».

Так изменилась их жизнь. «Вы бы видели, — рассказывал близким о Ирине отец Владимир какое-то время спустя, — что за человек от отца Петра приехал... Новорожденная, от которой исходил свет». Они продали скрипку. Ирина была на столь высоком уровне виртуозности и таланта, что Бог даровал ей играть на уникальном инструменте. Уехали в Большое Череватово, семь километров от Дивеево. На деньги от продажи антикварной скрипки стали реставрировать местную церковь. Впервые я увидела нашу легкую матушку, когда она доставала оцинкованное железо для храма, позже им покрыли купола и кровлю. Во все времена можно было сказать одно: матушка была Божьим даром — достойным спутником, другом и сподвижником батюшки.

Отношения батюшки и матушки были удивительными. Думаю, я не встречу подобных. Это была глубокая духовная дружба-любовь: единодушие, понимание с одного взгляда, взаимная сиюминутная поддержка — словом, делом, молитвой. Безусловно, быть таким духовным другом батюшки было подвигом — при его непомерных нагрузках, множестве напряженных ситуаций, окружающих его, без конца меняющихся людях. Памятно батюшкино письмо из отпуска, который он неизменно проводил в деревне у мамы, своему семейству, где он приносит покаяние каждому из детей и своей матушке. Как и все, что делал батюшка, слова обжигают своей искренностью. Стихотворением в прозе звучат последние строки: «Семейная жизнь должна быть проникнута любовью, как весной пропитывается зелень садов солнцем, и сады — цветут белым целомудренным цветом счастья!»

Вспоминает Наталья Григорьевна, учительница музыки детей отца Владимира: «Как они бедствовали, приехав из Москвы в Череватово! Жили в трущобах. У нас автобус останавливался на трассе. Это сейчас там мостик, асфальт. А раньше была такая грязь, надо было переплывать. И не одна вещественная грязь им досталась. Живу напротив храма Покрова Царицы Небесной, Господь сподобил. Окна выходят на храм. Очень им дорожу. Батюшка его восстанавливал. Бабушки отца Владимира по-прежнему любят, постоянно вспоминают, несмотря на то, что он тогда только начинал. Считают, что это был первый батюшка. Потому что с него все сдвинулось с мертвой точки. Библиотекарь Т.Д. рассказывает: «Он такой, со всеми здоровался. Ходил в кожаной курточке и сумка на ремне». Отец Владимир «выбил» на череватовский храм средства, а еще и монастырь не восстанавливался, и деньги ушли в Дивеево. Тогда батюшка и матушка продали скрипку за какие-то баснословные доллары, сами при этом жили в трущобах. Одно время нам с мамой в тех же бараках дали жилье, но у меня тут же выбили двери, и эти постоянные бранные слова... По немощи своей, я не смогла и недели выдержать. Потом нам дали домик отдельный. Как они там все выносили, я удивляюсь, столько лет — смиренно. Батюшка был очень быстрый. Выходил из транспорта, из-под подрясника только туфли мелькали — всегда бегом, бегом. Обгонял весь народ выходящий из автобуса на много метров вперед. При первой встрече я увидела батюшку бегущим. Спешащим, жаждущим успеть, объять. Он еще не был священником, но очень деятельный, столько энергии, силы и стремления. И все бегом: домой, к людям, на службы. Т.Д. говорит: «Приехал к нам отец Владимир. Череватовский храм сплошь заросший сорняками, ни крыльца, ничего не было. Все в запущенном состоянии. Храм трехпрестольный: Пресвятой Троицы, Покрова Царицы Небесной, Николая-Угодника. Батюшка взял лопату и день за днем стал выкорчевывать сорную траву, эти буйные заросли, сначала с крыльца, потом в храме». Никто его не просил. Все сам. Никто не помогал. Это человек — деятель. Никто никакие блага не сулил. Начал с того, что стал очищать храм от полувековых пластов мусора и засилья осота. И — один. Первые впечатления: его стремительность, направленная на благое, — успеть как можно больше. Потом он стал священником. Все мы батюшку любили. С каждым поздоровается. Глазами с тобой встретится и знаешь: он помнит, молится, держит в памяти. Самая большая сильная исповедь — у него, его молитвами. Помню, возвращалась с автобуса, а ему на автобус, но он тут же вернулся. Кому это надо, о ком подобное вспомнишь? И вот мы полтора или два часа беседовали. Представляете, два часа жизни. А потом он уже тебя особенно знал. Но его одного, вне толпы, я больше не видела: всегда люди, люди. Только скажет на бегу: «Наталья Григорьевна, почему не заходите?» Думаю: все Слава Богу, ничего особенного нет, мне достаточно знать, если будет какая-либо проблема, я приду, а так жалко отнимать время».

Когда будущий отец Владимир занимался восстановлением череватовского храма, на него обрушились изощренные бесовские нападения. Одно из них: несмотря на то, что батюшка с матушкой Ириной пожертвовали на воссоздание храма все, что могли, — стоимость уникальной скрипки, отца Владимира обвинили в расхищении церковных средств. (Приходит на память, как святитель Иоанн Максимович в конце подвижнической жизни был посажен на скамью подсудимых за подобное «обвинение»). Однажды, изнемогая от искушений, отец Владимир молился у святых мощей преподобного: «Батюшка! Творю ли Божию Волю? Мой ли это путь? Быть может, зря сюда приехали и нужно было остаться в Москве?..» Неведомы все слова, которыми он изливал перед своим старцем глубину мучительных сомнений. Молясь, батюшка всегда обращался к живому, здесь присутствующему святому. Ответ преподобного Серафима не замедлил последовать: Владимира скоро рукоположили в диаконы и затем в иереи. Преподобный отыскал и привлек к себе послушника по сердцу.

Батюшка стал диаконом в неделю святых жен-мироносиц. Иерейская хиротония — на евангелиста Луку. (Его рукополагал владыка Иерофей (+14.08.2001), он же потом постригал в монашество и отпевал отца Владимира). Неслучайны эти даты. Жены-мироносицы — воплощенное Милосердие, поклонение Жизни и Страданиям Господа всей собственной жизнью, преданность Христу до самозабвения. И тем более не случайно служение батюшки в Дивеевском монастыре, где все эти качества он взращивал не только в себе, но и в духовных детях. Святой евангелист Лука заметил в поведении Христа какие-то редкие, не всем бросающиеся в глаза черты, таинственные подробности. Только у него мы прочли о молитве Господа в Гефсиманском саду до кровавого пота. Он сохранил для нас отмеченные Христом две лепты вдовицы. Притча о «Мытаре и фарисее» — Богом протянутая всем рука помощи в борьбе за недосягаемое смирение. Лишь в его Евангелии мы знакомимся с милосердным самарянином, которого святые отцы воспринимают прообразом Христа, склонившегося над впавшим в разбойники человечеством. Последняя фраза притчи обращена к каждому из нас: «Иди и ты твори также». Его Закхей бездонно рад все отдать всем — ради Любви Христа, излившейся на него, которая зажгла в его сердце пламень ответной неистощимой Любви. О, если бы мы так отвечали на Любовь Бога, излитую лично на нас! И целый ряд других, сокровенных, особенных подробностей, которые щемяще касаются сердца. Очевидна связь личности автора святого Евангелия с образом служения отца Владимира.

Немало людей, желающих проследить канву жизни отца Владимира, ждут рассказов о его детстве, юности, зрелости. Но близкие батюшки не посоветовали следовать общепринятому пути.

Матушка Ирина: «Это был человек редкой доброты, широкой души с обыденными человеческими погрешностями. Он и до священства опекал множество людей, особенно находящихся в горестных обстоятельствах. Батюшка перенес в жизни большие испытания и скорби, был непривычно и как-то мудро сострадателен ко многим. Но все это было настолько, насколько это возможно для незаурядной, творчески одаренной личности с яркими человеческими качествами».

В священстве происходит уникальный расцвет этой души. Из доверенного нам о батюшкином прошлом, памятно слово друга юности отца Владимира Б.: «Это был человек — без кожи. Все мы под «защитой» равнодушия, заботы о себе, собственно, под корой себялюбия. Батюшка был лишен этой естественной ограды. Он был беззащитен перед человеческой скорбью, чужое горе воспринимал — живьем. На самом деле это страшная жизнь. Мы бы не выдержали и трех дней такой жизни...»

Брат отца Владимира Петр рассказал: «Помню, ему пятнадцать лет было, по улице мимо нашего дома несли покойника — чужой для нас человек. Как Володя плакал! Я в жизни не видел подобного переживания. Такая невозможная способность отзываться... Ни в ком другом я не встретил похожего качества».

Тайна этого редкого на земле явления — глубока, и это все, что мы можем позволить себе сказать...

 
Ерофеева Е. В.
из книги: «Пасхальная память»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
Реклама
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст