Литературная страничка

Подарок


Подарок

Как можно работать, когда на улице такой май! Цветущий в первой половине и холодный во второй. Поездка в Нижний Новгород накрылась, но Илья не сказал друзьям, что остался в городе. Опять набегут с выпивкой, испортят праздники. Хочется посидеть одному, помолчать. Объект никак не успевается, ну да ладно, мелочи. Обо всем не наволнуешься.
У Вовки день рождения, тут не отмажешься. Илья пришел одним из первых. У Вована очаровательная манера приглашать самых близких на два часа раньше остальных, чтоб помогли с готовкой. И стол-то, прямо скажем, никогда не ломился – так, салат с крабовыми палочками, картошка вареная и ножки куриные, овощи целиковые и бухло, которого вечно не хватает. Илья эту манеру знал и несколько лет опаздывал на кухонный наряд. Готовки хватает и дома. Одинокий мужчина, а питаться полуфабрикатами не любит.
- Тебе надо было не в строители, а в повара идти, - шутила мама.
По крайней мере, ей не беспокоиться, что сын умирает голодной смертью. К родителям Илья ездил все реже. Уж очень их тревожило его затянувшееся одиночество. Он устал делать вид, что его оно нисколько не заботит, все, мол, так и задумано.
Вован пользовался своим праздником, чтобы повидать дорогих людей, а не устраивать обжираловку. И удавалось. Публика интересная, разношерстная, каждый мог попотчевать хозяина занятными историями. Истории Володька любил и потом с удовольствием пересказывал другим друзьям. Сами собой находились развлечения, игры, забавы. Вован подбирал музыкальное сопровождение или показывал киношки – ненавязчивые, фоном к беседе. Поход в лес в этом году не состоялся, сидели на кухне.
- Что-то у тебя телик работает, посмотреть нечего? – буркнул Илья, устраиваясь на мягком уголке.
- Да хотел диск поставить, а там какие-то новости жуткие, попал... - оправдывался хозяин, не отворачиваясь от плиты.
Умел Вован телик включать. То нарвется на фразу украинского политика, которая непременно станет притчей во языцех, то подцепит смешную историю и превратит ее в песню.
- Сегодня около десяти утра неизвестный ворвался в храм Архистратига Михаила и открыл огонь по священнослужителю. От тяжелого ранения регент хора скончалась на месте, - донеслось из ящика.
- Фу ты, ну ты! – Вован. – Уже и до нашей дыры добрались. Где этот храм?
Дикторша сказала «архистратега», Илья расслышал непроизвольно.
- На Жаворонке, - ответил кто-то из ребят.
Елена Воронцова, регент хора, бросилась наперерез злоумышленнику и спасла батюшку. Стрелявшего задержать не удалось, ведется следствие...
Безликий голос, цветные картинки. Хотелось домой и молчать. Устаешь делать вид, что ничего не беспокоит.
Илья выпил больше, чем надо и шел домой пешком. О Лене Воронцовой он никому никогда не рассказывал. Не писал в блоге, не успел познакомить с друзьями. Хотя Вован ее видел и даже перекинулся парой фраз, но фамилии не знал. И род занятий тоже.  Не соотнес Елену из новостей с той самой Леной, которая однажды была у Ильи. С высокой девушкой в черном. Ничего особенного, милая такая девочка...
Когда Илья шел домой, ветер хлестал в лицо и сушил непрошенные слезы. Если бы не дуло так сильно, Илья, вероятно, бежал бы. Хотелось скорее спрятаться, закрыть за собой дверь. Слезы мужчины – его великая тайна.
Соседи за забором еще не легли спать. Уютно горел свет, слышались голоса. Илья знал их распорядок наизусть. Утром хлопали двери – муж на работу, потом жена, сын в институт. Раз в неделю приезжала замужняя дочь с ребенком. Иногда они болтали о том, о сем. В обед жена приходила, вешала белье. И так всегда. Может, в этом однообразии счастье?
- Ты видишь только внешнюю сторону их жизни. Со стороны и твоя выглядит не лучше.
Ленины слова. Она разочарована в нем, но он не виноват. Он обидел ее только тем, что не соответствовал ее домыслам. Сама придумала, сама обиделась, а он такой, как есть. Конечно, она права. Даже разнообразие входит в привычку. А погоня за ним скрывает чудовищное уныние...
Он старался поддерживать в доме порядок, даже когда не было сил после работы. Готовил и заваривал чай. Заправлял постель. Недавно доделал камин на втором этаже – то спал на первом, куда у всех открытый доступ, но спальня должна быть пространством личным. Телевизор продал в счет долга – все равно не включает. Любопытно, если бы не Вовкин день рождения – узнал бы он о смерти Лены? Как? Нет общих друзей, никто о нем, скорее всего, не подозревает. Сам не видел ее больше полугода. И тогда она была такая задорная, улыбчивая...
Он включил свет над вытяжкой, сел за стол и сидел так, слушая тиканье часов. Казалось, долго-долго. На душе будто что-то разорвалось в клочья и каждый кусок тянулся в свою сторону. А в центре пустота. Прожорливая, как черная дыра. Ужасающая, безграничная.
Утром болела голова. Он выпил крепкого чая и поехал на Жаворонкова. В храме служба. Еще не наступила Троица, священники в пасхальных ризах. Точнее, один. И алтарник. На клиросе пищит немолодая женщина. За свечным ящиком сидит еще одна – старше, грустнее. Илья потоптался, не зная, что делать. Надо было подождать до десяти. Не сиделось дома, пришел чуть свет. Помялся у ящика, решился-таки заговорить со свечницей. Ее вчера не было, она не видела, что произошло. Лена никогда не думала в таких случаях – делала, что должно и будь что будет. Так и на сей раз. Стрелок тут же вылетел из храма и не догнали. Есть подозрения, есть задержанные.
- Когда похороны?
- Завтра. На литургию привезут, потом отпевание.
Илья повертел головой, прислушался к пению, мазнул взглядом по иконам.
- Что мне делать? Не помню, что принято в таких случаях.
Женщина помедлила с ответом и пристально посмотрела на Илью.
- Все уже сделано. Можете в других храмах сорокоуст заказать. На девять дней и сорок дней панихиду. И сами помолитесь, псалтирь почитайте.
Он имел в виду сейчас, здесь, сию минуту. Заказать, заплатить и уйти. Промолчал, не выдал невежества и лени. Кивнул и не услышал «приходите завтра». Сел в машину, как робот и неспеша покатил домой. Доделывать камин. Работа валилась из рук, хотя надеялся, что отвлечет от тяжелых мыслей.
Кто-то из друзей прознал, что он в городе и позвонил, напрашиваясь в гости. Отшил. Приятель поссорился с женой и требовал моральной поддержки.
- Меня бы кто поддержал, - хмыкнул Илья, отключая трубку.
Пустота сжимала кольцом. Мир стал холоднее. Начать все сначала. Другой город и экстремальная ситуация. Он раньше считал, этого будет достаточно. Пустые книги, глупые советы. Голова и сердце всегда при тебе, куда ни беги. Но постепенно день закрутил хлопотами и заботами. Надо поесть приготовить, собаку покормить, да и перетащить на второй этаж кое-что...
На следующий день приехал в Михайловский храм к половине десятого и вовремя – батюшка решил не смешивать панихиду с отпеванием и последнее отслужить раньше. Народу много. По крайней мере, двое знакомы Илье: маленькая хрупкая девушка, с которой он видел Лену зимой на концерте, и высокий черноволосый парень, знакомый по увлечению мотокроссом. Тот был с женой, которую Илья тоже видел много лет назад, но теперь бы не узнал: слегка располнела и прическу изменила.
А так, видимо, люди, работающие в храме, Ленины родители, немногочисленные знакомые и в большей степени друзья родителей – много пожилых. Илья стоял в сторонке, ближе к клиросу, чувствуя себя неловко и волнуясь, что кто-нибудь спросит о чем-то. Посторонний человек в Лениной жизни, наверняка она и не вспоминала о нем. Поудаляла из сети все аккаунты, он давно ничего не знал о ней. И вот ее не стало, а мир опустел. Даже его собственный.
Гроб напротив алтаря. Илья боялся всмотреться в лицо, но при беглом взгляде оно показалось таким же милым, почти живым. Вот-вот Лена откроет глаза, встанет и пойдет по храму, подшучивая над собравшимся и над поводом собрания.
Непорочные в путь, аллиллуйа. Блаженни непорочные в путь ходящи в законе Господнем... - запели две женщины. Одна вчерашняя, другая – маленькая, кругленькая, помоложе.
У всех в руках свечи. Илья тоже купил и зажег от свечи с канона. Прямо у гроба женщина в белом платочке – должно быть, мама, хотя не слишком похожа на Лену. Долго и пристально разглядывала Илью. Очевидно, в молодости была красавицей. Илья не видел ее раньше, но казалось, от горя она резко состарилась. Отец почти седой, высокий, подтянутый, но похожий на тень. Девушка с каштановыми волосами – примерно одного с Ильей возраста - шмыгала носом то и дело.
Покой, Господи, душу усопшия рабы Твоея...
Взгляд Ильи скользнул по клиросу. Маленький, бедненький храм. Клирос – одна подставка для нот и небольшая полочка с книгами. Одна лампа над поставкой и маленькая лавочка, на которой не поместится больше двух человек. Знакомые книги. Он так и не услышал, как Лена поет. Никогда не видел ее здесь. Наверное, в длинной юбке, с платочком на голове, еще тоньше и изящнее. Эти книги помнят ее руки.
И он их помнит, конечно же. А значит, что-то роднит его с ее миром, который он так и не узнал.
Зряща мя безглсна и бездыханна предлежаща... Молитеся обо мне, братия и друзи, целуйте мя последним целованием...
Илья стиснул зубы и перекрестился. Жест показался непривычным, забытым, но впервые за все время здесь – искренним. Ничего уже не сделать.
- Ну что ж, братья и сестры, - начал свое слово уцелевший батюшка, - вот мы помолились об упокоении бессмертной души нашей Елены, и кто-то из мирских людей, возможно, не поймет, возмутится – ну как же, такая молодая, красивая, талантливая, еще жить и жить, в храме работала, должно все быть благополучно, просто через край. Но верующие знают, что бывает как раз наоборот. У Христа – значит у креста. И никогда не понять человеку, живущему по законам мира сего, что значит мученический венец, и кого Господь может удостоить этой милости. Пострадать за Него, пребывать с Ним отныне и до века. Кто-то скажет – внезапная смерть, не подготовилась, не причастилась. Но мы знаем, что и такое бывает с нашими собратьями. Господь управляет все по Своему разумению, и тут важно помнить, как жил человек. Не всегда получается подготовиться к смерти, но если именно сейчас Он счел нужным Свою рабу забрать, значит она была готова. Человек отдал жизнь вере, Богу, молитве. До последнего вздоха. И умер, положив душу за други своя, а по словам Господа, большей любви не бывает. Умер на посту, можно сказать. А что до нас, оставшихся, родных и близких, - без скорбей не войти нам в царство небесное и таким образом – через боль утраты, понимание собственного недостоинства, через чувство вины – Господь спасает нас. Как ни обидно и ни больно это слышать и осознавать... Маленькая подруга Лены тихо плакала, черноволосый парень приобнял жену. Многие женщины вовсю хлюпали носами, кто-то тяжело вздыхал. Илья задумался, хорошо ли с его стороны, подойти к гробу и поцеловать Лену в последний раз. На глазах родных и знакомых.
Подошел, склонился над мраморным лицом с дурацкой ленточкой на лбу и коснулся ее губами. Лицо совсем юной девушки, будто спящей. Никакой мертвенной бледности или желтизны, обострившихся морщинок, ввалившихся глаз. Однако другим он помнил это лицо. С закрытыми глазами оно, как пустой дом с погасшим светом. Он помнил тепло ее губ и мягкость волос. Не хотелось думать, что через несколько минут нежность ее объятий останется в прошлом навсегда, и ее прекрасные руки истлеют в могиле.
Непорочнии в путь, ходящие в законе Господнем...
Нарушь она тогда этот закон – возможно, была бы жива.
По окончании проповеди, черноволосый Виталий (Илья вспомнил имя, наконец) подошел и поздоровался. Нина – его жена – тоже. Хрупкая девушка кивнула. Он не ожидал, что его узнают. А дальше уж совсем неожиданно:
- Илья? – едва услышал голос Лениной мамы.
Он развернулся и только открыл рот, чтобы ответить.
- Пойдемте с нами. Если хотите, конечно. На кладбище, а потом помянем.
Он растеряно кивнул. Странно, откуда они его знают, но отказаться неловко.
Дороги на кладбище Илья почти не помнил. Его словно не было. Сжался в комок и перестал ощущать реальность. Не хотел больше смотреть на Ленино лицо, будто пытаясь открыть ее глаза силой взгляда. Это теперь лишь тело, которым он так хотел обладать. Это больше не она. А ее он так и не узнал. Интересно, видит ли она его? Что почувствовала, когда увидела? Или мертвые уже не чувствуют?
Страшный звук – гвозди в крышку гроба под «Святый Боже». Безнадежный, удушливый. Хотелось бежать от него, провалиться. Крепкие, по пояс голые ребята сгружали гроб в идеально ровную яму. Уродливое нутро земли затенило и поглотило его. Комья по крышке – еще один страшный звук. А небо синее-синее, солнце яркое, и птицы заливаются на все голоса.
Прощай, мой друг, тяжело умирать, когда птицы поют, и цветы цветут... думай обо мне и я приду, - вспомнилась песня, причем на английском и неизвестно, кто ее пел. Одна из тех песен, которые кто только ни поет...
В том же беспамятстве Илья попал в дом Лениных родителей. Двухкомнатная квартира сталинской постройки. Даже кладовки нет и кухня крохотная. Прямо рядом с ней – Ленина комната. Все забегали, засуетились, предлагали помощь маме, таскали еду в зал. Он мялся по коридору и оттерся в Ленину комнату. Не так больно видеть ее безжизненное лицо, как личные вещи. Он никогда здесь не был и не знал, как она жила. Люди сновали по коридору, из зала в кухню и обратно, мимо этой комнаты, а так мучительно хотелось закрыть дверь и остаться одному! Илья неловко вжался в стену за дверью – так его почти не видно извне. Напротив – большое черное пианино, уставленное иконами. Ноты, книги, диски. Односпальная кровать, накрытая бордовым покрывалом. Старый ковер в тех же тонах. Книжный шкаф – такие в советские времена были у всех. А вот платяной шкаф и письменный стол новее. Компьютер... монитор совсем маленький, таких сейчас не выпускают. Черный, стильный. Значит, за этим столом она писала ему. На полке над столом – богословская литература, книги по теории музыки, стихи. В шкафу – энциклопедии, словари, философия, классическая зарубежная проза. Игрушек почти нет, цветов – совсем нет. Несколько плакатов рок-групп. Разные шкатулочки, фигурки животных из полудрагоценных камней. Забытая на столе чашка. На пианино карандаш. Бумага в принтере. Наушники плеера – не те, что он помнил. На спинке кресла шелковый платочек.
- Возьмите что-нибудь на память, если хотите, - раздался над ухом все тот же тихий голос.
Илья растерялся.
- Я бы узнала вас по фотографии, - мама открыла нижний отдел книжного шкафа и извлекла фотоальбом. Распахнула на последних страницах и развернула к Илье. Его фотография пятилетней давности. Длинные волосы, доверчивые грустные глаза. Качество паршивое, снято на мобильник, как бы сейчас сказали «селфи». Даже название некогда любимой группы на футболке видно. Фотка из соцсети, не подумал бы, что Лена ее напечатает.
- Наверное, Нина больше знает об этой истории, пусть она вам что-нибудь подскажет.
Появилась жена Виталия, откуда ни возьмись. Мама обратилась к ней с просьбой выбрать подарок Илье. Тот растерялся пуще прежнего. Не понравилось ему, как Нина смотрела – холодно и неохотно. Стянула с полки какую-то книгу и протянула Илье.
- На английском?
Не удостоила его ответом. Прошли времена, когда он вгрызался в науку. Теперь читает чужие дневники онлайн.
- Тогда вот, - Нина порылась на полке и достала папку, переплетенную как диплом или курсовая. На обложке коллаж из фотографий. Лениных... и его. Разглядывал несколько секунд, затем вопросительно посмотрел на Нину.
- Прочти, она бы не возражала.
Мама давно вышла. Такой подарок не сунешь в карман, и пока Илья размышлял об этом, Нина исчезла. Пролистал несколько страниц, зачем-то оглядываясь по сторонам. Похоже на дневник или письма? Сто тридцать страниц.
За столом сидели тихо, телевизор не включали. Кто-то вспоминает покойного, вгоняя в слезы недавно утихомиренных сотрапезников, кто-то старательно молчит и пытается отвлечься на еду. Здесь второе, но отвлечься не получалось. Пить Илья не мог, за рулем. Есть тоже особо не хотелось. Ленин папа смотрел на него редко и неодобрительно. Виталий то и дело оказывался рядом и будто порывался что-то сказать, но то ли передумывал в последний момент, то ли его Нина останавливала.
Неуклюже попрощавшись с мамой, Виталием, Ниной и кажется, с Таней (которую видел на концерте), Илья сел в машину и поймал себя на том, что чувство опустошения и подавленности куда-то делось. Легче дышится. Он положил Ленину папку рядом на сиденье и покатил домой. Заехал в магазин, купил ветчины и коньяка. Надо было забрать свою фотку – наверняка родители ее порвут или выкинут. Кто он им? Зачем занимает место в альбоме дочери?
Приехал, запер двери, включил свет. Уютный плеск коньяка в стопку, треск пленки с ветчины. Можно помянуть и в одиночку. Что же ты наделала, милая девочка? Загубила жизнь, чтобы спасти какого-то толстого попа? Складно он говорил, речь так и лилась. А чувство вины – про себя что ли? Всегда это чувство по отношению к усопшим. Просто потому, что жив, причина уже неважна.
Сел за стол. Звякнула отставленная рюмка, прошуршали страницы в папке.
«Не люблю. Просто обида какая-то внутри сидит на слова твои. Взялся жизни учить, а сам понятия не имеешь о ней. И обо мне. Грязный падонок. Вот и все, чего ты стоишь. Вероятно, именно обида подстегивает писать. То, чего я никогда не скажу тебе в лицо и вряд ли доверюсь кому-то, но молчать и носить это в себе тяжко».
Илья поперхнулся коньяком. Это она о нем? Не может быть, с какой стати! Надо начать сначала...
Третье августа трехлетней давности. Письмо. Ему? Непохоже. Тогда почему Нина всучила ему эту папку? Показать, какая Лена талантливая и какие письма писала неизвестным мужикам? И почему это должно его волновать? Лучше бы уж фотографию или кольцо...
«Недавно подумала, если б кто сказал тогда, после встречи с тобой, что вот в этого человека я сильно влюблюсь, а именно с ним будет у меня первый поцелуй, я бы возопила гласом велиим. Неужто за столько лет поцелуев вовсе не будет?! Вот так и прошли эти годы – вроде лучшие жизни, а не пойми как. Я даже не заметила их, и вспомнить там нечего. Я не из тех, кто жить торопится и чувствовать спешит. И тогда, расстроило бы меня известие, что именно с тобой произойдет какой-то перелом? Скорее всего, я бы не поверила – очень уж маленькое значение я тебе придала, почти никакого. Да еще влюбляться... с какого перепугу? Ладно, пора оставить этот пустой разговор. Я бы не могла представить, что начнешь добавлять в друзья двадцатилетних девочек – видимо, сокурсниц или подруг твоей Джульетты. Вот и общение. Обогащает взрослого мужчину с интеллектуальным прошлым?»
Все-таки о нем. Даже свое имя и фамилию встретил. Неотправленные письма – целый роман. А он – главный герой.
«Я ведь хочу, чтобы в моей жизни был ты, а не хоть кто-то. Точнее, тот ты, который удобен мне, которого я себе придумала и которого не существует. Как вы создаете себе ручного бога, а потом разочаровываетесь в придуманном христианстве. Разница в том, что сатана охотно подстроится под образ придуманного бога и взимает плату за свое актерство. Реальный человек на это не пойдет, если нет личной выгоды. Тебе, конечно, была бы, но и роль непосильная. Проще найти другую публику. Может, удалить тебя из друзей и не видеть в новостях, какой порнографией ты питаешь душу? Что мне за дело, обидишься ли ты? Нет, конечно, есть дело – даже по-христиански. Если есть у кого обида на меня – это моя проблема. Тяжело от несказанных слов, или от сказанных не так, как нужно было. Но раз Господь это искушение попустил – должна справиться. Не все сразу».
Илья встал, прошелся по огромной кухне. За окном хмурится, темнеет. А с утра было так хорошо... допил оставшийся в рюмке коньяк, нашел в холодильнике лимон. Ломтик получился кривой и тощий.
«Господи мой, Господи, сколько раз Ты спасал меня, и чем я отвечаю, как благодарю? Ненавижу себя и все равно думаю о нем. И его ненавижу – полный боли взгляд, раздирающий сердце, чуждое улыбке увядающее лицо – такое... неуместное на фоне цветущих двадцатилетних. У Джульетты был день рождения и, разумеется, фотки. Двадцать лет! Комично. Гротескно. Он как отец ей. И зачем понесло на ее страницу? Испортила себе Рождество, которое он не празднует. Правильно, как его праздновать, если не в храме? Зато с нового года стандартные фотки застолий с елками. И этот человек пытался учить меня жизни – человек, от чьего взгляда меркнет в комнате свет. Видно, как интересно тебе жить, солнце мое. А она, маленькая и толстенькая – таких мой безжалостный папа называет четвертинками. Пишет на стенке под фотками его щенка – сегодня будем спать с этим зверем. И про любимое тело, в котором нет запретных мест, оно бесконечно желанно. Двадцать лет. Смотрите, как надо жить! И вряд ли знает, что за две недели до их встречи писал жене, как ее любит и никому не отдаст. Умеет по ушам проехать, а молодой и влюбленной много ли надо?»
Джульетта... это она про Юлю? По дате подходит. Смеялся сквозь слезы над «четвертинкой». И правда! На том самом концерте затылком чувствовал недоуменный Танин взгляд. Откуда ей знать, что отвез девушку домой и упоролся коньяком от неожиданной встречи? Остался один за закрытой дверью, как всегда. Смешно, комично? Ты права, милая, семнадцать лет - большая разница...
Отодвинул папку, закрыл руками лицо. Увядающее, неуместное. Сама ведь говорила, что он хорошо выглядит. На тридцать два, не больше. И он «похвастался», что еще с похмелья и небритый!
«У Гришковца услышала как впервые, в спектакле «Плюс один» – я всегда любил жизнь и хотел жить. А я не любила. Вам дано все, чтобы быть счастливыми, а не умеете. Еще про боль понравилось – слов не найдешь для ее выражения, не донесешь, не объяснишь, как тебе плохо – тогда и становишься плюс один к человечеству. Дело не в людях, которые не хотят слышать и понимать, не в поверхностном общении, которое многие считают нормальным, и, дескать, потому есть самоубийцы, что их никто не услышал и не понял. У каждого своя боль, надо учиться жить и справляться с ней. Не ища виноватых. Их нет – мы пленники в башне. Я бы тоже хотела докричаться хоть до кого-то – про тебя, про болезнь, про смерть. Да не знаю как, не нахожу слов. Хотя начать стоило с того, что вообще не узнаю, как живут без Бога. Тогда и я бы повесилась или спилась. Кто бы удержал
Сколько смертей было в прошлом году! Молодые ребята, чуть за тридцать накладывают на себя руки, а мужики чуть за сорок умирают от сердечного приступа. Девушки, которые бывают только в книгах – бросаются под пули...
Зазвонил телефон, но Илья проигнорировал его. Налил себе еще, хотя и так в глазах тьма. Кто торопит? Дочитай завтра. Зачем себя мучить? Но не оторваться. Сердце сжималось от боли, которую перестал чувствовать, казалось, навсегда.
«Я вычеркнула тебя из жизни не потому, что надо учиться жить без тебя и начать проще с чистого листа – жечь дневники и стихи неново и в этом есть сила и смысл. А потому, что больно смотреть, как ты живешь, будучи не в силах что-то изменить. Будто роешься в помойке, а потом, даже выходя из сети, не можешь избавиться от вони, словно пропитался ею. Говорят, фраза «я сделал все, что мог» характеризует неверящих в свои силы. Я ничего не сделала, только отходила от шока, что мечта сбылась, и ты рядом. Ты – тот самый, подумать только! Я не умываю рук, есть в чем упрекать себя. Но главным остается наше произволение, а видя его, Господь создаст условия жизни по вере. Твоего произволения не было, а значит, я поторопилась вламываться в твою жизнь».
Поторопилась, девочка моя, разумеется. Не оклемался после развода, ничего вокруг не замечал. Такой несвоевременный подарок...
Она мечтала? О нем? Но как это возможно? первые письма – придуманному ему? Тому, каким был когда-то и которого никто давно не замечал...
«Обидно – две фразы:
«Ты что, еще девушка? Ну я, конечно, не буду этого никому передавать...
Поверь, церковный хор – не самое интересное в жизни».
Если правду сказали – благодари. А если нет – не про тебя, беспокоиться не о чем.
Правда в том, что девство твое – хуже разврата, и недооценили какая ты чистенькая и уникальная. К шалавам прировняли. Банальное самомнение и гордыня. Да еще поучать пытаются неудачники и безбожники.
А если неправда – блаженни есте, егда поносят вам и изженут и рекут всяк зол глагол  на вы...
Он не враг, никто тебя не осыпал площадной бранью, не бил тростью по голове, не плевал в лицо, и даже клеветой это не назовешь. А тебе уже обидно, ишь, какая цаца. Радуйся и веселись.
А не получается – значит, правда...»
Это он ей сказал?! Когда? Боже мой, да он был пьян! Разве можно относиться к этому серьезно?
Илья схватил пустую рюмку и размял ее в руке. Боли не чувствовал. Подошел к раковине, смахнул осколки с окровавленной ладони.
Первый раскат грома вдали – глухо, утробно. В этих записях Бога больше, чем его. И она – такая непривычно говорливая, последовательная, рассудительная. Жесткая и воинственная.
«Как же ты живешь... блуда ради? Не могу больше понять неверующих. Приятно, что есть возможность хотя бы видеть тех, кто готов ради храма жертвовать временем и силами – молодые, красивые женщины готовят, красят и драят колокольню. И в каком бы возрасте ни были – читают святых отцов, а не любовные романы, слушают лекции или смотрят «союз» и «спас» вместо развлекательных программ и новостей. Я особо не разглагольствую – мне это чуждо, но просто побыть среди них, знать, что они есть, послушать их – так отрадно. Ведь капля в море, а большинство живет иначе».
Мир, который так и не узнал. Который мог стать и его, Ильи. Но поздно. Нить оборвалась, и рука, тянувшая его к свету, писавшая эти строки, тлеет в могиле. Господь забирает лучших. А вы, оставшиеся, мучайтесь чувством вины и горечью жизни!
«Я стала забывать твой голос – обычный и нежно-пьяный, который всего дороже. Забыла последовательность событий того дня, который и страшно, и сладко вспоминать. И хорошо, что забыла. Великий четверг, страстная седмица. О другом надо думать. А может и нет... не внушить себе, что забыла, а растравить душу и впрямь излечиться? Или это прелесть и непосильный подвиг? Мне всегда надо чувствовать, а не знать. Не просто верить, а знать почему. Не система запретов, а опыт страданий и покаяний.
После Пасхи будто лопается болезненный волдырь, и можно начать все с чистого листа. Постное странствие вот-вот кончится, и вернешься к привычным делам и пище. К чему была дорога? Что приобрел? Кого победил? Где мои чудовища морские, где дракон? Пусть лучше сидят, я не готова к встрече. Я трусиха.
А если б ты остался со мной? Была бы уже не я. Зашла в «философию стритрейсера» – нравилось там два года назад. Как я хотела узнать о тебе! А быть может, никакой философии нет, и весь этот антураж, чтобы девок кадрить, чтоб легко получить то единственное? Ставка верна, работает. До поры и не со всеми».
Хлынул дождь. Порывом ветра со звоном распахнуло форточку. Илья вскочил, подлетел к окну. У соседей свет. Несколько фигур в окне. Сын закатывает жалюзи. Машет Илье рукой. Реакция заторможена, взгляд дикий, но кажется, с ответом справился. Навалился на форточку, еле закрыл. Надо смазать шпингалет, как-то плохо поддается... тоже мне, строитель!
Взял коньяк, папку и поплелся наверх. Сейчас сядет у камина, как барин в своем большом пустом доме, погрузится в чтение. Талантливая девочка, разумеется. Темная сторона луны. Последняя исповедь. Правда о нем. Теперь с ней не поспоришь. Не оправдаешься. И наверное, Господь расскажет ей, какой след оставило ее короткое появление в чужой изуродованной жизни. У нее теперь целая вечность.

 
Автор: Кира Бородулина, Россия, г. Тула
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
Реклама
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст