Литературная страничка
фотоисточник фото: Фотохронограф

Голод


Я вспоминаю случай из своего далекого детства. Случай, перевернувший всю мою жизнь.

Мы были деревенскими, и когда начался голод, мать не стала ждать, когда все ее дети погибнут, а снарядила нас, старшеньких, в город.

- Идите, детки, идите, может быть, и прокормитесь. Что подадут, что попросите... А тут – совсем худо.

- Мам, а ночевать-то где? – Спросил я.

- В подвалах ищите, в конюшнях, а лучше – к Храму Божьему держитесь поближе.

Прощание было коротким. Старый армяк на мне, сестренке мать дала свой платок. И – пошли. Мне было двенадцать, а Маше – семь лет.

Город ошеломил нас. Крики, суета, всюду движение. Но стоило свернуть с главной улицы, - и было тихо, как в деревне. Мне не было страшно, а сестренка боялась, все норовила спрятаться мне в бок, пищала. «Саш, а мож, вернемся? Мамка дома...» Мамка-то дома, да только не ждет. С ней четверо остались.

Я внимательно оглядывал все подворотни. Подвалы были закрыты, конюшни – и подавно. Тогда я поднял голову и стал смотреть вверх. Немного погодя увидел, как заблестели верхушки куполов. Туда и потянулись.

Городской храм – не чета деревенскому. Высокие ступени, белокаменный. Я заробел. Как подойти, как просить? Поодаль, ближе к воротам, стояли нищие. Их было немного. Но я не смел стать рядом, мне что-то мешало, внезапно стало душно и тяжело. Из открытых дверей поодиночке выходили люди. День был будничный, обедни, по всему, не было. Я тоже вошел, покружил, посмотрел на горящие свечи, полюбовался на резные ворота алтаря. Тихо, спокойно. Но что же делать? – Мучил меня вопрос. Вышел из храма. Сестренка ждала меня на ступеньках. Она была голодна, но молчала, надеялась на меня. Мимо прошла хорошо одетая женщина. Я проводил ее взглядом – и вдруг бросился за ней, горячо умоляя: «Матушка, матушка, возьмите меня в работники, я все умею! Я – деревенский, сильный. Воду носить, дрова колоть, и за лошадьми...» Но женщина заторопилась прочь, оглядываясь на меня чуть ли не в ужасе. Однако я не огорчился. Наоборот, обрадовался, потому что, как мне казалось, нашел решение. Наниматься в работники было привычно. Мать всегда нас посылала по деревне, людям помогать. Нас и накормят, и, бывало, заплатят.

Только тут я был никому не нужен. Я кидался к одному, к другому – все спешили мимо, оглядывая меня подозрительно, с опаской, - незнакомый! Время шло. Сестренка жалась в платок. Нищие познакомились с нами, стали ее учить: «Ты ручку-то протяни, протяни, не бойся». Она вытянула руку. Пальцы были синими от страха и напряжения. Глаза с мольбой смотрели на меня: «Саш!» Мне стало не по себе...

Сырая осень загнала солнце за тучи, потянуло ветром. Ни еды, ни ночлега... Ей что-то подали, мелкую монету, и я тут же спрятал ее поглубже в карман, чтоб не потеряла. К вечеру мы совсем отчаялись. Нищие разбрелись, кто куда, храм закрыли. Оказавшись за оградой, я почувствовал, что надеяться не на что. Взял сестру за руку и пошел. Купить что-либо на монетку было невозможно, - слишком мелкая.  Остановился и огляделся вокруг. Окна светились теплым сиянием огоньков. Столько еды, тепла! Ладошка сестры окоченела от холода. Мы забились в какой-то угол между домами, где не было ветра, я натаскал соломы, разбросанной по переулкам, обнял ее покрепче. Зажмурился, а перед глазами – дом. Дрова еще были, и мать топила, и даже когда голодно, всегда находилось место между младшими братьями и сестрами, чтобы согреться и уснуть. Вернуться? Но ее глаза... С ней четверо остались. Я самым старшим был, а значит, ел больше всех...

Через три-четыре дня я понял, что нам не выжить, не прокормиться. Подавали так мало, что едва хватало на маленькую лепешку, пару яблок. У сестры уже не было сил стоять, она сидела на ступеньках, склонив голову на плечо, и все время молчала. Ночевали мы за храмом, в кустах, прижавшись к стене, - берегли силы.

...Той ночью поднялся ветер и выгнал нас из нашего убежища. Взяв сестренку на руки, я перенес ее ближе к дверям, - здесь было тихо. И задремал. Внезапно дверь храма распахнулась, и из нее вышла Женщина. Я даже не понял, почему проснулся в тот момент. Просто открыл глаза – и увидел Её. Невысокого роста, одета в глухое монашеское одеяние, на голове – плат. Подойдя к нам, слегка склонилась и глянула мне в лицо. Я похолодел, вжался в стену. Вдруг Она открыла уста и тихо сказала: «Проси Сына Моего». Затем повернулась и ушла обратно в храм.

Дверь открыта! – Осенило меня. В один миг я очутился у двери. Та была заперта, и большой замок висел так, как сторож оставил его.  Я долго дрожал, пытаясь унять страх, и ближе жался к сестре. Пока вдруг слова не ожили в моей голове: «Проси Сына Моего...» Какого Сына?!

Едва мог я дождаться утра. Церковный сторож, не спеша, открывал дверь, - а я стоял рядом, подпрыгивая от нетерпения. Вошел, рысцой обежал храм, заглянул в каждый угол, - Женщины не было. И вот, в тот момент, когда я стоял, озадаченный, на меня с большой, во весь рост, иконы глянула Богородица. Столько раз я видел этот чистый Лик, но только сегодня увидел ГЛАЗА. Это были те глаза, Женщины из храма. Я долго вглядывался, и, чем больше смотрел, тем отчетливее, звонче стучало сердце: Она! Её Лик! Мой детский разум не мог ответить на вопросы, - как, почему, я просто смотрел и видел ту же мягкую линию губ, то же выражение, когда Она сказала: «Проси Сына Моего!» Я огляделся, поискал глазами Батюшку. Рассказать? Но нет, это – моя тайна. Моя и Её.

И тогда я повернулся к Сыну. Молиться я не умел. Когда был жив отец, он всегда серьезно, неторопливо читал перед едой «Отче наш...», и все тихонько повторяли. Но отец умер, - и в доме не молились... Я зашел за колонну, сосредоточился, закрыл глаза. «Отче наш, Иже еси на небесех, - начал тихонько, - да святится имя Твое...» Молитва лилась легко, схваченная раз и навсегда прочной детской памятью, но что означали эти слова – я не понимал. Закончил, перевел дух, и вдруг просто поднял голову, глянул Ему в лицо – и горячо, горячо зашептал. Я рассказал Ему все, - и про голод, и про мамку, и про то, что она не виновата, ведь нас шестеро в семье, а отца уже давно нет, и лошадь продали, потому что некому пахать. И про сестру, которая там, за дверями, милостыню просит, только не дают, а если и дают, то так мало... Чего только я не наговорил в тот первый раз! Он слушал меня, глядя спокойными, глубокими глазами. А я весь вспотел, несколько раз утирал набегающие слезы, но плакать я не хотел, а просто все говорил и говорил. И когда закончил, как-то неловко опустился на колени и прижался лбом к холодной стене. Растревоженная душа моя болела, но в нее уже вселилось что-то новое, неизведанное ранее, - покой, чувство защищенности. Я не ожидал, что сию минуту что-то изменится в моей жизни, просто не думал об этом, но успокоился, потому что попросил...

Времени прошло немало. Когда я подошел к сестре, она стояла, плотно зажав конец платка в кулаке. Так я научил: подадут что – прячь в платок и держи крепко, пока мне не отдашь. Маленькая, еще потеряет... Она раскрыла ладонь, - и я глазам своим не поверил! На темной ткани сияла чистая серебряная монета! У меня едва ноги не подкосились! Голод, только что пережитое волнение сделали меня слабым, и я упал на ступени. Отдышался, унял дрожь. Потом резко поднялся и побежал в лавку.

Лавочник подал мне белую булку и целую горсть мелкой монеты, - сдачу. Сестре я купил леденец.

А потом все потекло. Люди привыкли ко мне и звали помочь по хозяйству, давали маленькие поручения. Сестренка просила, а я – целый день то туда, то сюда. Ощущение было такое, что Кто-то сильный вмешался в нашу судьбу. Я ничего не выдумывал, - я это видел! Как только начиналось утро, и открывали храм, я входил, прятался за колонны и молился. Я не просил – умолял! Благодарил, рассказывал, что было за вчерашний день, сколько я заработал, и что нас уже несколько раз звали ночевать добрые люди, и многое другое. Изливал свою радость – и убегал. На сердце было легко.

Уже глубокой осенью знакомая барыня взяла меня в услужение, в свой дом. А Машу в приют устроила. Ей там  платьишко дали, шубейку теплую. А я – вообще, почти в новом ходил. Хозяйка приказала меня и одеть, и обуть. «Я когда увидела, Саша, как ты молишься, - сказала она мне много времени спустя, - то сразу поняла: такой человек ни обманывать, ни воровать не станет». Так я и жил у нее. Старался, как мог, с утра до вечера - то по поручениям, то по дому. Мы, деревенские, к работе привычные. Даже не уставал.

А когда настала весна, я отпросился у барыни на три дня и поехал домой. Нашел на рынке мужиков из наших мест, заплатил. Погрузил на телегу мешок картошки, муки. Когда добрался, оказалось, - мать похоронила двух младшеньких, сестренку и брата. Она долго обнимала меня, просила прощения. «Мам, ну, ты что...» -Отнекивался я басом. А когда все уснули, рассказал ей про ту Женщину из храма. Она опять заплакала, потом встала на лавку, взяла из угла икону Божьей Матери и нежно поцеловала.

 
автор:  Елена Черкашина
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст